занимается, хотя Серёжа и Лёлька знали: Пресман просиживает за чтением партитур всё свободное время. Невозможно было выдерживать, как он ковырял до ночи каждую партию, выпуская голоса и напевая их. Но стоило Мотьке хоть немного выучить одно, Зверев тут же задавал другое, предварительно накричав, что тот лодырь, палец о палец не ударяет, – и всё начиналось сначала.
– Снять! – Николай Сергеевич резко обернулся. – И ты туда же! Что, так трудно просчитать этот такт? И вообще-то лига тут стоит! Для кого она написана? Наверное, для меня, чтобы я более связно стучал карандашом! Ещё раз оттуда же! И фразу веди!
Мотин подбородок задрожал. Трясущейся рукой он перевернул страницу назад и начал снова.
– Вслух считай! Нет! Чёрт тебя побери, нет! Раз и, два и, три и, четыре и! – На четвёртую долю он с размаху ударил ногой по стулу, на котором сидел Пресман. Удар был такой силы, что стул опрокинулся, а вместе с ним рухнул на пол и Мотька.
– Прочь от инструмента! – вышел из себя Зверев.
– Вы бы мебель-то не портили казённую, – абсолютно спокойно заметил Максимов.
– Что-о-о? – не поверил своим ушам Николай Сергеевич.
– Мебель, – пояснил Лёлька. – Хотя мебель-то ладно, а вот т-такого ученика, как Матвей П-пресман, даже вам т-т-трудно будет найти, – невозмутимо продолжал он. – Мотя, он же не стул. У него кости не такие плотные, как древесный массив. Из чего этот стул? Из б-берёзы, а то, глядишь, и из д-дуба. Дуб сколько лет может жить? Двести, что ли? Мотька-то столько не протянет. Жизнь короткая, а вы изволите вот так его швырять, будто он вам мяч или п-подушка. Да даже и подушку не стоит. Анна Сергеевна бы не одобрила.
– А ну-ка! – взревел Николай Сергеевич. – Ты смотри, какой заступник! Не зря тебя Дон Кихотом окрестили! Пётр Ильич как там назвал тебя?!
– «Нахал Лёля». – Лёлька поскрёб ногтем пятно на рукаве. Кажется, клей засохший. Ототрётся.
Зверев вдруг рассмеялся.
– И правда, нахал ты, Лёля. Так с преподавателем разговаривать! Не боишься спорить со старшими! Молодец! Это правильно! Нужно иногда! Не всегда умнее те, кто старше. И правы они не всегда. И всё же, кто тут профессор? Давай-ка, садись, покажи этим умникам, как надо играть.
Лёлька с достоинством прошагал через класс – так, будто он шествовал в парадной форме по Севастополю, и сел за рояль.
– С восьмой цифры, – угрожающе приказал Зверев.
– Между прочим, – и впрямь нахально заявил Лёлька, – лучше начинать с ш-шестой, а не с восьмой. Ни к чему разрывать мелодическую линию. И вообще… Тема есть тема. Р-разработка есть разработка. Вы, как никто другой, должны это понимать.
По лицу мальчишек поползли улыбки. Еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться вслух, они торжествующе следили, как Николай Сергеевич, хмыкнув что-то под нос про то, «как же прав был Пётр Ильич, как же прав», вновь отвернулся к окну.
– Но смотри, – зловеще предупредил он. – Считай! Потому что я тоже считаю! – И Зверев многозначительно постучал карандашом уже не по столу, а по подоконнику.
Лёля начал. О, как он играл! Мальчишки переглянулись, и Серёжа одобрительно покачал головой. Максимов был предельно собран: каждая мышца напряглась в его теле – отсчитывал ли он сильные доли или же боялся, что Зверев и из-под него выбьет стул? И вдруг…
– Сто-о-оп! – заорал Зверев в том же месте. – Три и, четыре и! – Он стукнул изо всех сил грифелем по подоконнику – так, что тот сломался пополам. – Вон отсюда! Все трое! Вон из моего класса! Впрочем, нет! Идём к Сергею Ивановичу! Пусть он, как ректор, решает, что с вами делать, с никуда не годными учениками! Пусть переводит вас из моего класса, учитесь у кого хотите! Ну, вперёд!
Лёля, казалось, готов был слиться с роялем. Он встал сам не свой, громко отодвинув стул.
Опустив головы, все трое поползли вслед за Зверевым, как можно медленнее спускаясь по лестнице. В надежде – вдруг у Николая Сергеевича всё-таки переменится настроение, по счастливой случайности, конечно же.
– Пошевеливайтесь! Наградил же Бог ученичками: мало того что соображают медленно, так и ходят тоже еле-еле! Ну! – Он пропустил их вперёд.
Стеклянная дверь в кабинет ректора была не заперта, но внутри никого не оказалось: Сергей Иванович, судя по всему, был на уроке.
– Входите же! В темпе presto! [9] Бессовестные! До четырёх посчитать не могут в таком простом месте!
За стеклянной дверью то и дело мелькали ученики – кто с инструментом, кто с нотами, кто просто так. Они с любопытством поглядывали на задержанных мальчишек. Наконец один пианист – Серёжа знал его, это был долговязый Вильбушевич из класса самого Танеева, – распахнул дверь и, не заметив Николая Сергеевича, сидевшего в кресле у полок с книгами, едко засмеялся:
– Что, переводят вас от Зверева? Давно пора! Стало быть, не тянете учёбу у такого сильного педагога? Или, может, сразу на отчисление?
Лёлька передразнил его кислой, кривой улыбкой и уже открыл было рот, чтобы выдать что-нибудь подходящее, как вдруг в кресле пошевелился Зверев и бархатным, вежливым-вежливым голосом спросил:
– Молодой человек, вы же из класса Сергея Ивановича, не так ли?
– Та-ак, – самодовольно задрал подбородок Вильбушевич.
– Храбрый витязь Фарлаф, где твоя Наина? – еле слышно пропел Лёлька, но Зверев бросил на него леденящий взгляд.
– Как хорошо вы читаете с листа?
– Не жалуюсь, – бессовестно заявил Женька. – По крайней мере, Сергей Иванович доволен, из класса не выгоняет. – И он ехидно глянул на мальчишек.
– Что вы разбирали по программе в последнее время?
– Мы много чего разбираем. В основном Гайдна и Моцарта Сергей Иванович даёт. Он считает, они помогают улучшить технику.
– А Бетховена, Брамса, Шумана?
– Да. Тоже.
– А As-dur-ный концерт Фильда, случайно, не [10]играли?
– Играл, конечно! – внаглую плёл Женька. – Его же все более или менее сильные ученики… – он снова покосился на Лёльку, – играют.
Зверев будто ещё больше расстроился, но вдруг переменился в лице:
– Слушайте, а пойдёмте вместе к Сергею Ивановичу! Покáжете мне этот концерт!
Женька побелел.
– Ждите тут! – Зверев с упрёком посмотрел на мальчишек и отправился искать Танеева. Следом за ним суетливо засеменил Вильбушевич.
Как только он завернул за лестничный пролёт, Лёлька пробормотал:
– Хоть бы он тоже сбился, п-паршивец! Должна же быть хоть какая-то сп-праведливость!
Мотя вздохнул:
– Справедливость… Я вот сегодня столкнулся у столовой с Аней Пономарёвой…
Серёжа и Лёлька понимающе помолчали. Они знали, что Мотя по уши влюблён в неё. Анечка тоже училась в классе Зверева. Ей сегодня повезло больше, чем им: урок был назначен на другой день.
– И как? – наконец спросил Лёлька. Больше из вежливости, потому что Мотя
