революционный суд и нещадно применять суровые наказания вплоть до расстрела; вторых – оставить до особого изучения их личных дел; третьих – гнать взашей, чего на них кипяток тратить, но установить за ними негласный надзор в соответствии с литерой. Добровольно же записывающихся в ряды Красной армии вносить в отдельный список и выпускать первыми.
Стало ясно: грядёт большая людская сортировка на кожу, мясо, преданные глаза. И глядя на такое скопище бывших офицеров, Ртищев ощутил, как засвербела мысль: дай сейчас приказ «Выходим!», поведи их вперёд – и вышли бы, присоединились к воюющей неподалёку от Москвы Добрармии. Единым строем вышли бы. Тут их количеством – дивизия или бригада. Движимые не искусом бегства во спасение себя самого, а силой ума военного, силой горячей обиды за унижения, за попрание достоинства не только собственного, но и Родины – вышли бы. А был бы он среди них? Вслух дать ответ не разрешил себе, будто кто подслушать мог. Оборвал, но знал за собою стихийную решимость противостоять всякому насилию. И снова явился бы на перепись, коли потребовалось бы подтвердить своё офицерство.
В толпе жарко обсуждающих сегодняшние события Ртищев чувствовал свою невовлечённость в десятки раз на все лады склоняемый вопрос: «Господа, господа, что же делать? Ну не идиоты же большевики, ну не перестреляют же столько…» Он чувствовал себя отстранённым от остальных, будто сидит один в ущелье, на берегу бурлящего потока, и мимо него с грохотом проносятся потоки воды, полузатопленные брёвна и плоты с тонущими людьми. Вот поблизости обсуждают, как выбить право на баню, потребовать прохода в душевые. Он не встревал, но знал: разговор о мытье и стирке – это сродни согласию тут оставаться, примирение с заставшей врасплох действительностью, попытка наладить быт в условиях заточения. А ведь сами условия несвободы для человека невозможны и противоестественны!
Зельев накануне встретил знакомцев – бывших однополчан, которые несколько раз теперь его навещали, уводя в сторону, внезапно объявляясь и разом исчезая. Кучкуясь с однополчанами, отделенный оттуда бросал колючие взгляды. Он ни разу не поделился, связанный словом, но Ртищев знал, разговор идёт о Доне, об ударниках[7]. Ртищеву-юнкеру рассказал бы, Ртищеву-«шпаку» – нет. У Зельева нет недоверия или сомнений в смелости друга, но есть упрёк ртищевской штатской натуре. А Ртищев знал про себя – не боится своей смерти, боится чужой. Убивать боится.
Отделенный, конечно, не отказывал ему в смелости и решительности, но не одобрял примиренчества. Оба чувствовали, что всё более расходятся: между ними пролёг холод. Но у Ртищева оставалась досада непонятости и негодование: «Какое примиренчество? Разве примирился он с произволом, разве принял?»
Переговорив со своими, Зельев кинул на ступеньку крыльца кубанку, рухнул с усталых ног и тут же уснул – он всегда засыпал в секунду.
С воли залетел сухой лист. Выходит, у листа свободы больше, чем у человека. Ртищеву хорошо думалось в одиночку. Сегодня тут, на плацу, среди множества мужских имён, множества мужских голосов, крепких словечек, вдруг прозвучало женское имя – Агния Максимовна. И внезапная радость затопила горячей волной. Он не забыл этого имени – просто запрятал мысль о ней поглубже. А щемящая нежность застала его врасплох.
Оказывается, хорошо жить с сознанием, что на земле есть твоя женщина. Единственная женщина. Есть на свете та девушка, которой Ртищев хочет сказать главные слова. Все зовут её Огоньком. Исподволь приучила она Ртищева к мыслям о ней. Как она с такими хрустальными пальчиками и детскими плечами в госпитале перетаскивает раненых?..
Пойми и догадайся, москвичка моя, старообрядочка, пойми и догадайся, как догадался и понял я. Неясно, сколько суток в узилище отмерено, стены и время нас разделяют. Но успеть бы сказать до сортировки важные слова, главные слова. И если суждено отсюда выйти, нужно непременно идти свататься, просить её руки у Грибова.
Всегда хотелось такую, за какой потянет броситься вслед, провожать взглядом до ворот, замереть у ограды, когда она оглянётся, – заметь же меня, теперь ты каждый день будешь видеть меня, ведь я тебя давно приметил… Запомнить её дом, крыльцо, прижаться лбом к её двери, слышать голоса встречающих и различать её голос, увидеть тень в окне и край обоев в полоску. Вернуться на мостовую и с недоумением вспоминать, куда шёл, зачем, унести с собою воспоминание о развязавшейся муаровой ленте в волосах.
На стылых вокзалах, на рельсах, с сигналящим в спину поездом, под ливнем и градом, под деревом в грозу, в чужом гулком парадном, под простынёй на хирургическом столе, плывя против течения, как на челне Харона, на подвесном мосту в ущелье, на канате над пропастью, ночью в лесной мещёре, в сырой пещере, на ледяном ветру в мёрзлой степи, на тонущем плоту в стремнине, перед образами на исповеди, в последнем слове перед судом, под дулом ружья в упор, на брусчатке во дворе тюрьмы, – всюду будет перед ним возникать её лицо и имя.
Москвичка моя, старообрядочка, ты, должно быть, уже легла в десятом часу… Спасибо за звёзды, на которые теперь смотреть совсем другими глазами. Он вспоминал все встречи с нею, её порывистость, скорую походку, упрямую посадку головы. Есть женщины, что обостряют зрение и дарят мужчине вкус жизни. Женщины, что не нарочно – внезапным порывом тела, плавностью рук, независимым видом – обращают внимание. И мужчина вдруг слышит в себе приближение прибоя, шум встающей, накатывающей волны – нарастание большого, настоящего чувства.
Снова ныла гитара в углу: «…когда нас поведут расстреливать, так, налегке, без кандалов…» Снова не спалось. Снова менялись сутки. Упрямо текло время.
На утро седьмого дня прошёл невероятный слух: станут отпускать. Одни верили, другие смеялись над легковерными – не для того собирали.
– Так ведь Чрезком обещал!
– Да кто он? Впервые видим.
– Налетел. Улетел. Балабол, фанфарон, да-с!
– А Троцкий ваш тоже много чего говорит.
– Да отчего же он наш?!
– Наговорит, да делает обратное… Ровно обратное.
– Так что же, господа, как?..
Щипала сердце гитара: «…когда нас поведут расстреливать…»
Однако скорость переписи заметно увеличилась: очереди к столам таяли, росла толпа переписанных. Семнадцать человек отобрали: двоих в форме, остальных в штатском – на глазах у всех вывели через ворота под усиленным конвоем не красных курсантов, а сотрудников ВЧК. Как будто кто-то мог их отбить с оружием в руках. Те семнадцать не сопротивлялись, шли с поднятыми головами. Их никто не отбил.
Переписать всех не сумели, но наконец пришла директива, которой ждали и охранники, и охраняемые. По ней выходило обязательным встать каждому офицеру на учёт к местным комиссарам. В паспортном листе делать отметку
