вражеским мечом, а слепая паника, какая завладевает всем твоим существом при встрече с чем-то неведомым.
Не отрывая взгляда от чёрной статуи, патриций стал пятиться назад, двигаясь на ощупь, словно отвоёвывая проход, который отделял сумрачную тьму святилища от солнечной вселенной разума.
Там, снаружи, находился великий Рим, могучий и огромный, спокойный и сияющий. И для Рима какой-то камень оставался просто камнем.
Когда Аврелий вернулся из храма, Кастор протянул ему свиток с нетронутой сургучной печатью.
— Это что же означает: ты не смог вручить его? — спросил недовольный Аврелий, забирая у вольноотпущенника послание, предназначенное Камилле.
— Привратник сказал, что вся почта проходит только через хозяина, а поскольку ты просил его жену о любовном свидании, я решил, что не стоит настаивать.
— Выходит, этот гадкий Корвиний держит бедную Камиллу под строжайшим контролем!
— Ну, не совсем, господин. Это она сама так распорядилась.
— Не может быть! — не поверил Аврелий. — Ни одна женщина в здравом уме не станет сама себя запирать в тюрьме!
— Возможно, эта матрона и в самом деле образец целомудрия. Так или иначе, не падай духом. Разве ты не убедился однажды в добродетели одной весталки-девственницы? — грек притворился, будто ободряет хозяина, но ясно было — он просто радуется, что тот наконец-то попал впросак.
— Ну, раз уж в храм Кибелы мне пришлось идти одному, поможешь разобраться с мошенником Корвинием, — заявил Аврелий, откладывая на время любовные неурядицы. — Тут у меня список его taberna argentarla.[29] — Представишься как купец, которому срочно понадобилась наличность.
— А зачем, господин? Мы и так знаем его немыслимые расценки.
— Ты прав. Тогда притворись провинциалом, приехавшим сюда по делам, которому нужны деньги, чтобы защититься от местных чиновников.
— Но ты ведь не станешь давать ему настоящие деньги! — удивился Кастор. — Они растают тут же, словно снег на солнце!
— Монеты будут фальшивые, — успокоил его патриций.
— Браво! Но я вовсе не хочу оказаться в Ма-мертине![30] — возразил вольноотпущенник.
— Только если бы ты менял деньги. А ты просто оставишь запечатанный мешочек на хранение, чтобы проверить, поддастся ли нуммула-риус[31] Корвиния искушению вскрыть его. Если меняла окажется петухом, тогда легко будет ощипать его, и ты приступишь к более сложному плану.
— А если этот умник сам следит за своей конторой и будет на месте? Он ведь меня узнает и сразу поймёт, что за мной стоишь ты!
— Но ты же мастер переодеваться, Кастор. Смотри, в Египте ты делал это уже несколько раз, и в Иудее… Я придумал: выдашь себя за кельта! Наверное, в моём гардеробе найдётся что-нибудь подходящее… — сказал Аврелий, роясь в сундуке, и вскоре достал из него какую-то странную вещь.
— Неужели ты хочешь, чтобы я надел это? — испугался Кастор.
— Попробуй! Это называется браке[32], — пояснил Аврелий. — На севере это носят зимой. Я сам однажды их надевал, когда служил в Лютеции[33].
— Но как этим проклятым кельтам удаётся влезть в них? — проворчал Кастор, корчась от усилий надеть браке. Наконец, после нескольких неудачных попыток, ноги его оказались запелёнатыми, и вольноотпущенник затянул на поясе верёвку, которая служила ремнём.
— Тебе очень идёт! — поздравил патриций. — А теперь спрячь голову под кукуллус[34], иначе левантийская стрижка сразу выдаст тебя.
— Но если посмотреть сзади, я похож на женоподобного… — попытался возразить грек. — И потом, они щекочут! — добавил он, потирая голень.
— Да, они и впрямь довольно неудобны, — согласился Аврелий.
— Ничего удивительно, что варвары не знают философии: разве кто-нибудь сможет выдать глубокую мысль, постоянно почёсываясь, — заметил Кастор, смирившись со своей судьбой.
— Наберись терпения. Уже через несколько часов сможешь вернуться к своей удобной тунике, — утешил его хозяин.
— Кстати, по поводу туники… У Камиллы их штук тридцать — муслиновые, шерстяные и даже шёлковые.
— И это весь результат твоего расследования, Кастор? Меня интересует, не что носит Камилла, а для кого она это носит. Отказываюсь верить, будто вся эта красота предназначена старому Корвинию.
— И всё же это именно так, во всяком случае, так утверждают её служанки, — с сожалением ответил грек.
— Не верю! — упрямо возразил сенатор.
— Господин, ну хоть раз ты всё-таки должен признать, что остался ни с чем, — коварно улыбнулся грек. — Я спрашивал даже у Наннион, но её очень трудно понять. Она говорит, и даже очень много, но как-то неопределённо и всё время перескакивает с одного на другое. Она сказала, что её подарили «Лучилле ещё ребёнком, а Камилле досталась «Лорида, и все четыре девочки выросли вместе.
— Вот и хорошо, значит, ещё одна девушка может знать всё о близнецах. Эта Лорида, конечно, отправилась вслед за Камиллой в дом её мужа. Попробуй найти её.
— Всего-то, мой господин и хозяин? — рассердился Кастор. — Боишься, видимо, что я погибну от безделья? За один день я должен переодеться кельтом, всучить фальшивые деньги ловкому меняле и отыскать рабыню, которая пропала неизвестно где!
— Да ладно, Кастор! При твоих-то способностях это сущие пустяки, — польстил ему патриций, позвенев монетами.
Грек поспешно распрощался, не преминув существенно облегчить кошелёк хозяина.
Оставшись один, Аврелий отправился в комнату, что рядом с библиотекой. Это было его тайное убежище, где, размышляя над книгами мудрецов, он старался уйти от безумия этого мира, когда оно казалось уже невыносимым.
Сейчас он как никогда чувствовал необходимость в этом, поскольку его всё ещё терзал стыд за свою нелепую слабость во время ритуала Ки-белы: его, эпикурейца, взволновало это представление для простаков…
Кастрированные жрецы на самом деле прекрасно знали, как воздействовать на впечатлительных людей. Даже такой образованный и осторожный человек, как Панеций, подвергся их влиянию…
Но с сенатором Стацием больше не случится ничего подобного, пообещал он сам себе.
Он сел за стол и зажёг масляную лампу. Глядя на герму[35] Эпикура, который, казалось, с иронией смотрел на него из угла, он почувствовал, что нужно срочно навести порядок во вселенной собственного разума, который способен укротить смятение и страх.
И всё же слова греческих мудрецов проплывали у него перед глазами, лишённые всякого смысла. И тогда он отложил в сторону философский том, прошёл в библиотеку и вскоре вернулся оттуда с поэмой об Аттикусе.
IV
НАКАНУНЕ НОЯБРЬСКИХ КАЛЕНД
На другой день, в третьем часу, Публий Аврелий спокойно отправился к базилике Юлия[36] и, направляясь в школу Арриания, свернул на кливиус Аргентариус, чтобы не столкнуться со сборищем адвокатов, прокуроров и просителей, что толпились возле здания.
Робкое осеннее солнце с трудом пробивалось сквозь облака, но сенатор всё равно накинул на голову капюшон.
