кое-что об этом, потому что мне пришлось учить греческий на морозе, притом что пальцы у меня коченели. Но здесь очень скоро у школьников появится гардероб и уборная, и на переменах рабы будут разносить завтраки. Моя школа станет образцом для всего Рима!
Аврелий заметил, что, увлечённо говоря о своей идее, Оттавий невольно выделил слово «моя».
«А что же Панеций, — задался вопросом патриций, — что будет с ним?» И представил, как того отстранят от дела со всеми почестями, лишь бы держался подальше от новой восходящей звезды…
— Это похвально, что ты так усердно заботишься о процветании и финансовых благах твоего приёмного отца, — с откровенным сарказмом заметил патриций.
Оттавий побледнел: для молодого человека, горящего жаждой преобразований, этот намёк на ничтожную выгоду прозвучал как смертельное оскорбление.
— Я — сын Арриания, — заявил он, обозлившись. — И за многое ему благодарен, не встреть я его…
— То был бы сейчас самое большее скромным учителем в какой-нибудь провинциальной школе, как тот нотариус, которому ты отказал в прибавке жалованья, — завершил коварный сенатор.
Молодой человек, всё такой же бледный, с трудом сдерживал негодование.
— Ты ошибаешься, Аврелий, думая, будто для меня самое важное — деньги, — ответил он изменившимся голосом. — Главное для меня — репутация учёного и право каждого, кто этого заслуживает, получать образование. Культура — пока ещё привилегия немногих избранных, и зачастую, чтобы приобрести знания, приходится идти в услужение к тем, кто всегда обладал ею. Я слышал, как ты поправил Тушо. Ох, не сомневаюсь, что тебе легко было указать на неточность старого грамматика и выглядеть великим знатоком, высмеивающим его перед учениками. У тебя была няня-гречанка, учившая говорить, а вечером перед сном наставник читал тебе «Илиаду»… Мои скромные попытки создать хорошую школу кажутся смешными утончённому сенатору Стацию. Но для меня, выросшего в небольшом селении, где не было ни одной библиотеки, для меня, жадного до книг и поэзии, школа была всем. И сейчас у меня есть, наконец, возможность разделить с другими то, что я сумел получить ценой стольких жертв! И если кто-то, вроде Марция, претендует на одну из них, — он страстным жестом указал на кафедру, — ради того лишь, чтобы получить четыре acca и оставить их потом в купоне[42], то пусть лучше стоит в очереди в приёмной какого-нибудь знатного человека и целует ему руку в обмен на спортулу!
— Ну, успокойся, юноша, ты принимаешь всё слишком близко к сердцу, — снисходительно проговорил патриций.
Оттавий покраснел, потом постепенно гнев его обернулся глубоким огорчением.
— Не веришь мне, — сказал он. — Считаешь тщеславным и незрелым… Это верно, я ещё только начинаю, однако хорошо знаю, что должен делать. С высоты своей родословной и с претензией на мудрость ты, наверное, полагаешь наивной горячность, с какой я отстаиваю свои принципы. Моя непримиримость, конечно, заставляет улыбнуться такого человека, как ты, который может себе позволить шутить по поводу более серьёзных вещей…
Патриций слушал с любопытством, не зная, негодовать или хвалить его за такой пыл. Было что-то верное в том, что утверждал этот юноша, и не всякий способен подобным тоном разговаривать с аристократом, который в силах помочь его карьере или, наоборот, загубить её на корню.
— Ты разочаровал меня, знаменитый сенатор, — сурово продолжал Оттавий. — Мне так хотелось познакомиться с тобой после того, что я слышал о тебе от Ремния, Музония, Клувия. Они говорили, что ты жадный до знаний, вдумчивый читатель, интересующийся всеми науками, и я предвкушал удовольствие от встречи с тобой. — Аврелий был невольно польщён. — Однако меня предупреждали о твоём высокомерии, и теперь, познакомившись с тобой, я понимаю, что хотели этим сказать!
Сенатор молча выслушал это замечание. В сущности, это хорошо, что кто-то отваживается хотя бы иногда высказать всё, что думает о нём. И Оттавий, столь далёкий от елейного лицемерия Арриания, наверное, больше всего подходил для того, чтобы произнести эти слова.
— Смелее, я уверен, это ещё не всё, — ответил Аврелий, стоически ожидая худшего. — Столь суровые судьи, конечно, называли меня ещё и пьяницей и распутником…
— О да! — улыбнулся молодой человек. — Представляешь, мне даже посоветовали не подпускать тебя к Лучилле… — с пылом продолжал он, но вдруг осёкся и воскликнул: — Боги мои, я так увлёкся разговором, что даже забыл, что она умерла! — и замолчал, потемнев лицом.
Аврелий опустил руку ему на плечо, пока тот прочищал горло и приходил в себя. При виде горя Оттавия патриций вдруг почувствовал себя ненужным и усталым.
Именно они, эти молодые люди со своим сумасшедшими мечтами, движут миром, а не такие, как он, считающие себя слишком зрелыми, чтобы ещё питать какие-то иллюзии…
— Приходи как-нибудь посмотреть на мою библиотеку, — неожиданно пригласил он Оттавия и удалился, не попрощавшись.
Покинув школу, Аврелий направился на форум Олиторио, где смешался с толпой, которая растекалась от лавки к лавке и заглядывала в термополиум[43], чтобы наскоро перекусить в середине дня.
Когда сенатор проходил мимо стойки, возле которой толпилось особенно много народу, ему показалось, будто он узнал человека, склонившегося над чашей с разбавленным водой вином.
Это оказался тот самый Марций, которому Оттавий недавно сделал выговор. Аврелий тоже встал в очередь и, получив чашу отвратительного вина, постарался оказаться возле неудачливого нотариуса.
— Два acca за эту пакость! — посетовал Аврелий, желая завязать разговор. Но учитель недоверчиво посмотрел на него: он не только помнил, что этот незнакомец долго разговаривал с Оттавием, но сразу же верно оценил стоимость его дорого плаща из коричневой шерсти. Что делал этот тип в жалкой таверне?
— Что скажешь о школе Арриания? — льстиво продолжил патриций. — У меня двое детей, мальчик и девочка, которых пора отправить в школу…
— А зачем такому, как ты, отдавать детей в общественную школу? — удивился нотариус.
— Ну, ведь давно прошли времена, когда Катон Цензор сам воспитывал, растил и даже купал своих детей, — возразил Аврелий.
— Ты ведь можешь позволить себе частного наставника, — с презрением заметил Марций, указывая на обувь и одежду сенатора.
— Дело не только в деньгах. Мои дети бунтари по характеру и не стали бы уважать простых рабов. К тому же многие из этих греческих педагогов имеют… странные предпочтения.
— Ну, если ты об этом, то в школе они тоже не будут в безопасности! Посмотри на Оттавия. Когда он приехал в Рим, у него была только штопаная тога. Но благодаря смазливой физиономии он быстро сделал карьеру…
Аврелий насторожился, притворившись, будто ошарашен такой новостью.
— Давай договоримся: я ничего не утверждаю, это лишь слухи, — сразу же отступил Мар-ций и, допив своё вино, быстро
