оставил в Бирзуле, а вместе с ними все формальности еврейской жизни. Все его имущество легко поместилось в солдатском парусиновом вещмешке, который Гирш давно приобрел у старьевщика.
«В Бога я верю, – думал Гирш. – Но не в запреты. Если будет кошерная еда – хорошо. Не будет – стану есть некошерную. Если получится отдыхать в субботу – буду отдыхать. Не получится – стану работать. В синагогу – ни шагу. Там сразу пристанут с расспросами. И откуда приехал еврей? А где твои родные? И чем ты собираешься заниматься в Москве? Нет уж, увольте.
К караимам еще опаснее соваться. Они меня в два счета выведут на чистую воду. Надо найти спокойное место, какую-нибудь работу и осмотреться. Через пару месяцев многие двери откроются, тогда и буду решать, как устраиваться дальше».
Из окна тянуло холодом, от гулявшего по вагону сквозняка дрожал и бился язычок свечи в фонаре, зажженном проводником. Было неуютно и страшно, но выбора не оставалось – жить в Бирзуле Гирш больше не мог.
* * *
Выйдя из Брянского вокзала и подивившись неказистости унылого одноэтажного здания, он оказался на площади, засыпанной снегом. День был безветренным, снег валил густыми хлопьями. В южной Бирзуле такой снегопад Гирш видел один или два раза за всю свою жизнь. Обойдя галдевших извозчиков, зазывавших богатых пассажиров и не обративших на него ни малейшего внимания, Гирш пошел по Большой Дорогомиловской улице.
Он много думал о том, с чего начать жизнь в Москве. Первый шаг был прост: снять номер в дешевой гостинице. Все его пожитки умещались в заплечном мешке, руки были свободны, и он шел, спотыкаясь на скрытых под снегом буграх, не отрывая глаз от прохожих и витрин, высматривая гостиничную вывеску.
Все вызывало его интерес и удивление: многоэтажные дома, сани с важными господами, извозчики в синих армяках, толстых овчинных полушубках и мохнатых шапках. Такого количества хорошо одетых людей Гиршу еще не доводилось видеть.
Витрины московских лавок потрясли его воображение. Сколько в них было затейливо разложенной всякой всячины, о предназначении доброй половины он не имел малейшего понятия. Зазевавшись, он поскользнулся и налетел на разносчика с тюком на плече.
– Рот закрой, деревня, – рявкнул разносчик. – Смотри по сторонам!
С перепугу Гирш свернул в первый проулок и спустя несколько минут оказался в другой Москве. Сплошная полоса заборов разделялась деревянными домишками и запертыми воротами. В узких окошках багровыми пятнами отсвечивали лампадки. Источавший зловоние снег был покрыт рыжими пятнами конской мочи. В этом проулке не было снегопада, и жизни, похоже, тоже не было.
Испугавшись, Гирш развернулся и что было сил бросился обратно. Лишь снова оказавшись на Большой Дорогомиловской, услышав шум толпы, скрежет железных полозьев саней по булыжникам, там и сям выступающим из-под снежного покрова, фырканье лошадей и окрики извозчиков, он успокоился.
Теперь Гирш шел осторожно, внимательно глядя на прохожих. Гостиницы, которые попадались, выглядели дорогими. Но он знал, что в Москве сотни постоялых дворов, надо только набраться терпения.
Перед особо привлекательными витринами он останавливался, почти прижимаясь к стеклу, чтобы занимать поменьше места на тротуаре и не мешать спешащим по делам москвичам. Двигались тут быстрее, чем в Бирзуле, видимо, всяк был занят каким-то делом и выходил на улицу не просто прогуляться, а с определенной целью. Это вполне укладывалось в представление Гирша о большом городе и вызывало уважение к его обитателям.
Пройдя еще немного, он наткнулся на трактир. Из поминутно отворяемой двери валил пар, несло смрадом плохой еды и махорочным дымом. Гирш ускорил шаги, но в мгновение, когда он проходил мимо, дверь снова распахнулась, едва не сбив его с ног. На улицу хлынул шум пьяных голосов, ругань, звон посуды. Через порог, прикрывая окровавленный нос, вывалился рыжий, разбойного вида здоровяк без шапки. Вслед за ним шагнул огромного роста вышибала, с кокетливыми усами колечком и кулачищами в добрый арбуз.
– П-пшел! – брезгливо бросил вышибала. – И чтоб я тебя больше не видел! А явишься – измордую.
– Да я все верну, – неожиданно тонким голосом плаксиво затянул здоровяк. – Крест на пузе, верну!
– Нет у тебя креста, – отрезал вышибала. – И его пропил.
Он сделал шаг назад и захлопнул дверь. Здоровяк всхлипнул, подхватил горсть снега и, всхлипывая, размазал по лицу. Тут его взгляд упал на Гирша, он переменился в лице и протянул руку.
– Эй, жидок, дай пару копеек!
Гирш рванулся в сторону, здоровяк двинулся следом, но поскользнулся на неверных ногах и плюхнулся на снег. Гирш что было сил пустился наутек, не обращая внимания на истошные крики за спиной.
Пробежав без остановки до ближайшего угла, он свернул в Проезжий переулок и только там остановился перевести дух. Затем медленно, словно ничего не произошло, пошел, разглядывая дома.
«Откуда он узнал, что я еврей? – думал Гирш. – Одет я как все, специально ведь приготовил подходящие вещи. Ну чернявый, но ведь и татары чернявы, и кавказцы, и азиаты. Бороды у меня нет, усов тоже. Как же, как он понял?»
Он невольно провел пальцами по гладкой, еще не знавшей бритвы щеке и вздрогнул.
– О Боже! Пейсы! Я же не состриг пейсы!
Теперь его целью стала не гостиница, а парикмахерская. Долго искать не пришлось, буквально через несколько метров Гирш увидел вывеску.
«Цирюльня. Здесь ставят пиявки, отворяют кровь, стригут и бреют, изготавливают трансформатионы».
Решительно толкнув дверь с зеркальным стеклом, он вошел внутрь.
Его встретил полный брюнет с козлиной бородкой.
– Чего изволите? – спросил он.
Гирш огляделся. В большой, хорошо натопленной комнате перед зеркалами в затейливых рамах стояло несколько кресел. За полузадернутой занавеской виднелась кровать, застеленная белой простыней. Пиявки и отворение крови, видимо, делали там. Между зеркалами висело объявление: «Бритье и стрижка 10 копеек с одеколоном и вежеталем. На чай мастера не берут».
Кроме брюнета и вихрастого мальчика в сшитом на рост, но изрядно перепачканном грязном фартуке, в комнате никого не было.
– Да вот, постричься.
– Прошу! – Брюнет широким жестом указал на ближайшее кресло.
Гирш сбросил с плеч вещмешок, снял полушубок и сел в кресло.
– Шапку снять не желаете? – спросил брюнет.
– Ах да, конечно. – Гирш сорвал шапку и сунул ее в руки подбежавшему мальчику.
– Так-так-так, – негромким баском пропел брюнет, беря в руки длинную металлическую расческу. – Под какой фасон угодно?
– Ну, как всех, так и меня, – ответил Гирш понятия не имевший, как стригутся в Москве.
– А с этим что? – брюнет приподнял правый пейс концом расчески. – Оставим или убирать будем?
– Убирайте.
– Вот и славно! Мальчик, ножницы! Шевелись, дьявол!
Мальчишка подал брюнету ножницы, тот, как
