я буду вести хозяйство на ферме.
И знаешь, что сказал на это мой папа?
– Нетрудно догадаться, – хмыкнул Гирш, прекрасно помнящий, что говорил в таких случаях реб Залмен. – Он сказал, что твоя тетя Мира вместе с дядей Шаей совсем тю-тю.
– Точно. – Тирца хлопнула руками по коленям и тихо засмеялась.
Смех ее был таким нежным и мелодичным, что Гирш готов был слушать его хоть до утра.
– В общем, через несколько месяцев они уехали. Обещали писать, рассказывать о жизни на новом месте. И вот пришло первое письмо. Они действительно поселились на ферме, Шая стал гаучо, а тетя ведет обширное домашнее хозяйство. Ты знаешь, Гирш, я бы все на свете отдала, чтобы туда попасть, чтобы вырваться из этой опостылевшей Бирзулы.
Гирш смотрел на нее, не веря своим ушам. Тирца говорила в точности то же самое, что чувствовал он, о чем сам мечтал.
– Что ты на меня уставился? – усмехнулась Тирца. – Или ты готов провести всю свою жизнь за этим верстаком?
– Нет, конечно нет! – вскричал Гирш. – Я тоже бы хотел уехать в Аргентину!
– Так давай… – начала Тирца, но осеклась, смешалась, покраснела, вскочила с места и, не поднимая глаз, опрометью бросилась наружу.
Он понял, что произошло. Недосказанные слова Тирцы были предложением вместе уехать в Аргентину. Произнося их, Тирца вдруг сообразила, что тем самым предлагает Гиршу жениться на ней, а такое поведение полностью противоречило тому, как должна вести себя добропорядочная еврейская девушка.
Этот разговор взбаламутил Гирша. Теперь все совпадало – и его симпатия к Тирце, и ее желание уехать из Бирзулы, и планы начать новую жизнь в другом месте, и даже матримониальные устремления реб Залмена. Надо было просто сказать «да», и он почти был готов это сделать.
В тот день Гирш засиделся в мастерской дольше обычного. Разговор с Тирцей и размышления после разговора выбили его из рабочей колеи. Руки слушались плохо, и горка обуви, дневной урок, почти не таяла. Он сумел пересилить себя и справиться с заданием, но до постели добрался лишь поздним вечером и заснул, как только щека прикоснулась к подушке.
Очнулся Гирш посреди ночи, словно от толчка. Сев на кровати, он несколько минут растирал грудь, пытаясь отдышаться. Только что виденный сон стоял перед глазами во всех подробностях.
Вернее, не сон, а видение, подобное тем, что нисходило на древних пророков. Он стоял перед облаком светящегося тумана. Было трудно дышать, трудно держаться на ногах. Больше всего хотелось упасть ничком и прикрыть голову руками. Но он знал, что нужно стоять и слушать.
Раздался голос. Он шел из облака. Низкий, густой, пробирающий каждую жилку, сотрясающий каждый сустав. Голос наполнил все тело, как вода наполняет стакан. Дышать стало почти невозможно, Гирш закрыл глаза, пытаясь разобрать, что говорит голос. Слов он не различал, но смысл сам собой стал возникать в его голове.
– Если женишься на Тирце, она забеременеет после первой же ночи. С беременной женой ты не поедешь в Аргентину. Не поедешь и с маленьким ребенком. Вслед за первым ребенком родится второй, за ним третий. Чтобы заработать на хлеб, придется с утра до вечера сидеть в мастерской. Будешь ли ты счастлив? Возможно. Но другим счастьем.
Так же как древние пророки Израилевы, Гирш безраздельно поверил голосу. А это значило, что лужа перед вокзалом станет его морем, а чахлая рощица за околицей заповедными лесами. Про Аргентину надо было прочно забыть.
– Я не хочу такого счастья, – прошептал Гирш. – Я хочу в Москву!
* * *
Урядника он подкараулил по дороге на обед. Дневную трапезу власть вкушала только у себя дома, для аппетита и хорошей работы желудка принимая от ста до ста пятидесяти граммов водки, пунцово настоянной на рябине. После трапезы урядник почивал около часа, а отдохнув и преисполнившись служебного рвения, возвращался к защите порядка и спокойствия.
– Чего тебе? – буркнул он вместо ответа на приветствие.
Его организм уже начал выделять желудочный сок, и задержка отрицательно влияла на запущенный процесс пищеварения.
– Ваше благородие меня не помнит?
– Я помню всё и всех, – назидательно произнес урядник. – И тебя, умелого шельмеца, в особенности.
– Ваше благородие, помогите выправить паспортную книжку.
– Приходи в участок, там и поговорим, – ответствовал урядник, делая шаг в сторону дома.
Его язык и нёбо трепетали от предвкушения сладкого ожога рябиновкой, и любое промедление было нежелательным.
– В участке не получится, мне еще нет восемнадцати, – негромко произнес Гирш. – И в книжке надо написать, что я караим.
– Чего-чего? Это еще кто такие?
– Народ такой. Похожий на евреев, но не евреи. В Крыму живет и в Литве.
– А ты к ним какое отношение имеешь?
– Самое прямое. Я караим. Мои родители из Троков. Так и нужно указать.
– Хм, – прочистил горло сразу все понявший урядник. – Значит, ты толкаешь меня на служебное преступление. А тебе известно, что за такое бывает?
– Почему преступление? Я боялся плохого отношения со стороны евреев и поэтому скрывал свое происхождение. Но в паспортной книжке должна быть указана правда. А правда вовсе не преступление.
– А мне откуда известна твоя правда?
– Так вы же знали моих родителей! Видели их документы, которые потом потерялись.
– Хм-хм-хм, – прокашлялся урядник, не ожидавший такой прыти от подмастерья. – Ладно, пострел. Только учти, правда – товар редкий и стоит дорого.
Урядник сделал многозначительную паузу и назвал сумму, равную половине отложенных Гиршем денег.
– Хорошо, – ответил тот, – только мне бы поскорее.
– Скоро только поп с попадьи слезает, – пошутила власть. – Давай деньги, разберемся.
– С собой нет, скажите, куда принести?
– После обеда пойду в участок, жди меня на этом самом месте, – произнес урядник и, решительно отодвинув просителя, поспешил к обеденному столу.
Глава вторая
Москва, Москва
Спустя две недели Гирш сидел у окна московского экспресса и наблюдал, как сквозь глубокую синеву подступающего вечера отплывает в сторону и пропадает из виду Бирзула. Мечта сбывалась, причем именно так, как он себе представлял.
Но ни счастья, ни даже небольшой радости Гирш не испытывал. Бирзула уже не казалась ему постылой, скорее наоборот, он покидал уютные, вымеренные шагами улицы детства, оставляя спокойную, привычную работу и любящую его девушку. Туман поджидающей неизвестности пугал, поглощая все мысли.
Мечтая о бегстве в Москву, он не думал, что тревога станет главным сопровождающим его чувством. Всматриваясь в ночь за стеклом, он на разные лады представлял свой первый день в Москве, и чем больше он размышлял, куда пойти и с чего начать, тем больше нервничал.
Филактерии и молитвенник Гирш
