Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Наведя порядок в своем курятнике, он захочет осмотреть своим убийственным взглядом город и попросит привести коня, а потом, не обращая внимания на предостережения, направится туда, откуда лучше всего наблюдать за окрестностями.

Любой другой военачальник удовлетворился бы видом дыма на горизонте и попросил доставить ему ужин, вино и двух шлюх. Но Джимми так не поступал, иначе он бы не был маршалом Бервиком. Неразумным его назвать нельзя: он участвовал в тысяче осад и знал обо всех опасностях. Но он был неустрашим.

Понимают ли сейчас люди значение этого слова? Неустрашимость. Что ни говорите, управлять вооруженными людьми – дело небезопасное. Но Джимми не боялся никаких опасностей и потому был так велик. Несомненно, целая толпа подхалимов бежала за его конем, пока не выдохлась, предупреждая его: «Герцог, герцог, не поднимайтесь на холм!» Ну и что? Бервик уже побывал на тысяче опасных холмов. И к тому же по всем правилам артиллерии вероятность ранения в таком случае равнялась одному к десяти. Пари нетрудно выиграть, правда? На самом деле ради этого Джимми туда и направлялся.

Если бы французская армия из своих окопов увидела, как он гарцует на вершине холма на протяжении хотя бы тридцати секунд, он бы уже выполнил свою задачу. Прибыв в лагерь, Бервик соврешил три простейших действия: заслужил благодарность, пожаловав награды; внушил страх, казнив провинившихся; а сейчас вызвал бы восхищение тем, что подставляет грудь огню, когда остальные прячутся под землей, подобно червям.

Но на сей раз ситуация отличалась от прежних, и отличалась разительно: холм обстреливался моими пушками с моего бастиона. И делал это я.

Майоркинцы – самые лучшие артиллеристы в мире, и я научился у них тому, чему меня не научили в Базоше. Эти мерзавцы могли попасть в ласточку в небе из двенадцатифунтовой пушки.

У них был свой секрет: после каждых двадцати выстрелов они прочищали жерло орудия смесью, которая содержала в равных частях кедровую смолу, тертый картофель, порошок из высушенной летучей мыши и мочу женщины во время месячных. Они стребовали с меня двести фунтов за этот рецепт, проходимцы… Хотите верьте, хотите нет, сам я подозрительнее глухого еврея, но эта штука работает.

В осажденной Барселоне 1714 года, на границе между жизнью и смертью, разговаривать с ними было жутко. На самом деле, майоркинцы старались общаться только между собой, и барселонцы тоже их избегали. Жители острова по собственной воле превратились в обособленную группу людей, находящуюся где-то между цыганами и палачами. Их диалект походил на тайный язык секретного сообщества, и казалось, что их не интересует ничего, кроме их ремесла.

Для майоркинца его пушка гораздо важнее, чем его елда. С пушкой он разговаривает, ухаживает за ней, чистит ее губкой с мылом так аккуратно и нежно, будто она его лошадь. Пусть это вам покажется безумием, но клянусь, что артиллеристы шептали что-то в ее черный убийственный зев и даже прикрывали при этом рот ладонями, чтобы никто не слышал, о чем они ее просят и какие тайны ей доверяют.

В Барселоне в августе 1714 года я видел, как один майоркинец прислонил ухо к своей пушке, три или четыре раза кивнул, а после этого сразу утешительно похлопал ее рукой, как обычно ласкают любимого коня. Заметив, что за ним наблюдает высокий чин, он вытянулся по стойке смирно и объяснил: «Она говорит, что ей очень грустно, потому что завтра ей предстоит отправить на тот свет пять десятков бурбонских солдат». Я стал гнуть его линию: «А почему ей грустно? Ведь ее для этого и отлили». Этот тип ответил мне с акцентом, присущим островному каталанскому, – его нельзя спутать ни с каким другим. Майоркинцев нелегко, почти невозможно понять, они корежат все гласные и выдыхают их с какой-то нежной ненавистью. Он сказал: «Per ses mares». «Жаль матерей».

Они были очень чудными, но в то же время смеяться над ними не стоило. На следующий день один из наших снарядов попал в пороховой склад за первой параллелью бурбонской траншеи. Когда дым рассеялся, я разглядел десяток или дюжину французов, которым взрывом оторвало ноги до самых бедер, и они корчились на земле, словно чадящие слизняки. В осажденной Барселоне все так обрадовались, что на всех колокольнях зазвонили колокола. Такое попадание, конечно, было просто случайной удачей, но попробуйте сказать это артиллеристу-майоркинцу.

Ну так вот, я сказал, что Джимми верхом на своем сером коне выехал на самую вершину лысого холма. Его грудь защищал блестящий металлический нагрудник, который он надел, чтобы показаться своей армии во всей красе. Солнечные лучи отражались в металле, и Бервик казался ангелом в доспехах. Его длинные волосы развевались по ветру, он держал шляпу с двумя перьями в вытянутой руке и словно говорил, что не боится нашего огня. Конь под ним вставал на дыбы, потому что обычно животные бывают разумнее заблудившихся поваров, но Джимми сдерживал его одной рукой. Я увидел его мальчишеское лицо и, если вы не станете надо мной смеяться, скажу вам кое-что еще.

Он был не человеком, а точкой во времени и пространстве. Я увидел в этой фигуре на вершине холма, на первый взгляд такой совершенной, суть всей жизни Бервика: его тоску, крушение его надежд. Джимми мечтал найти родственные своей души, столь редкие на земле, но этим мечтам препятствовала его трагедия: хотя ему удалось покорить мир, он не смог стать тем, кем хотел. Из эгоизма он непременно хотел быть любимым, но любовь всегда его избегала, потому что он был эгоистом. Бервик, казалось, просил, чтобы его убили. И, может быть, он всегда мечтал об этом, с самого начала своей блестящей карьеры.

Я несколько секунд наблюдал за ним, стоя в полный рост и скрестив руки на груди. Все мое тело напряглось, а мой бесстрастный и холодный взгляд внушал ужас. (Один из моих артиллеристов несколько дней спустя признался мне, что ему было страшно смотреть мне в глаза.)

Мои немецкие ребята были хорошо обучены и не открывали огня. Они прятались за стеной возле своих орудий и стояли, преклонив одно колено, в ожидании моего приказа. С одной стороны, я говорил себе: «Ты инженер, и это твой долг. Действуй». Но с другой стороны, речь шла о Джимми.