не удручает?
– Ну, дорогой мой! Что именно должно меня удручать? В каждой стране есть хорошие и плохие люди. Нужно привязываться к людям, к местам, наполненным значимыми для тебя событиями, а не к границам и заборам собственных огородов. Земля большая! Она не ограничивается условными линиями на таможне. Можно подумать, за этими линиями живут исключительно злодеи и предатели, и если ты пересёк границу, то непременно станешь одним из них!
Сергей перестал играть и, замерев, прочитал почти шёпотом в пустоту:
Нет Родины – и радость без улыбки,
Нет Родины – и горе без названья,
Нет Родины – и жизнь, как призрак, зыбкий,
Нет Родины – и смерть как увяданье.
Нет Родины – замок висит острожный,
И всё кругом ненужно или ложно.
– Чьи стихи? – помолчав, спросил Бенно.
– Бориса Савинкова. Случайно попались мне.
– Постоянно их цитирует. Особенно когда курит. По две пачки в день, – вздохнула Наташа.
– Так себе, не самые вдохновляющие. И в литературном отношении я бы не сказал, что хорошие. Совсем вы расклеились, старина, если цитируете такое. Прежде я слышал, будто Рахманинов – весьма грустный, если не сказать депрессивный, человек, на это постоянно жаловались и журналисты, и знакомые. Что ж, теперь я убедился сам. Нужно что-то делать с вами.
– Всё в порядке, Бенно, всё хорошо. После концерта я отпущу шофёра, поставлю ногу на педаль и не сниму её, пока не доберусь до дома. Я, кстати, не говорил вам, что переучил своего русского извозчика на шофёра? Прежде он был «водителем» кобылы, а теперь – автомобиля.
– Того извозчика, которого вы притащили из самой Москвы?
– Да, его. Здесь, в Штатах, он обустроил нам целое хозяйство: разыскал отличного повара-японца, садовника-американца и горничную-шведку, так что теперь у нас в доме собрались почти все национальности, на манер парижской конференции. Но мне тяжело от всего этого. Ничего, впредь, когда все решат уволиться, я окружу себя только русскими.
– Ой!
– Что такое?
– Да с вашей сентиментальностью я отвлёкся и совершенно забыл, зачем пришёл! Между прочим, у меня есть дело. Слушайте. – Бенно понизил голос. – Не так давно я обзавёлся связями в правительстве. Правда, мой знакомый имеет не слишком высокую должность, но тем не менее я вас обрадую: он хочет поговорить по поводу гражданства! И пришёл на сегодняшний концерт, чтобы предложить вам помощь в делах оформления американского паспорта. Ура? Выдадут паспорт США, и после этого вы быстро…
– Нет! – Сергей резко встал из-за рояля.
– Я предполагал, что вы резко отреагируете. Хотя бы побеседуйте с ним, он за дверью! Вы недооцениваете последствия. Поговорите!
– Я не хочу.
– Вам удобнее будет жить здесь, поверьте, если получите права гражданина Соединённых Штатов. Вы обретёте настоящую свободу!
– Свободу?! О какой свободе вы говорите, Бенно? Даже в четырнадцатом году я чувствовал себя свободнее, чем сейчас! Теперь же слово «свобода» звучит как насмешка.
Раздался стук в дверь.
– Господин Рахманинофф, прозвучал первый звонок, сэр, – заглянул в гримёрку администратор.
– Иду. – Сергей несколько раз сжал пальцы в кулак и раздражённо выдохнул.
Снова постучали.
– Я же сказал, что иду. – Он сердито поднялся.
В дверном проёме показалась лысоватая голова низенького, приземистого господина в дорогом костюме, отменно сшитом по последней нью-йоркской моде. В свете мерцающих ламп гримёрной его румяное, пышущее здоровьем лицо лоснилось жирным блеском, а телосложение казалось одновременно и тщедушным, и коренастым. При узкой грудной клетке и хрупкой шее плечи были неестественно широкими, а руки – просто огромными. Всё это совмещалось странным образом в одном человеке и выглядело совершенно нелогично.
Господин дружелюбно шагнул к Сергею и широким жестом протянул ладонь в ожидании рукопожатия.
– Хеллоу, мистер Рахманинофф! Моё имя Олби Джонсон, я – уполномоченное лицо правительства Соединённых Штатов. Прошу прощения за вторжение: так уж вышло, что я некоторое время ждал вас у двери и ненароком услышал несколько фраз, когда эта дверь открылась. Скажите, слух не подвёл меня? Могу ли я ещё раз уточнить? Вы действительно желаете отказаться от предложения правительства США?
– Добрый день, мистер Джонсон. От какого предложения?
– О предоставлении вам американского гражданства.
Сергей поднял брови.
– Уважаемый мистер Джонсон! – Он сдержанно и, как говорят православные люди, многотерпеливо вздохнул. – Мне, конечно, лестно получить такое предложение, тем более от самого представителя власти. Но что я могу на него ответить? Разве что следующее: хоть я и в восхищении от американской нации, её правительства и общественных институтов, хоть и благодарен народу Соединённых Штатов за всё, что он сделал для наших соотечественников в тяжкие годы их бедствий, всё же я не считаю возможным отречься от родины, чтобы стать гражданином чужой страны! [43]
– Вы так прочны в своём решении? – обворожительно улыбнулся Олби Джонсон.
– Абсолютно.
– Не пожалеете ли?..
– Не пожалею.
– Не передумаете?
– Нет.
– Что ж, – усмехнулся он и, вынув из кармана пиджака визитку, покрутил её в руках. – В таком случае возьмите хотя бы это: пусть у вас останется мой адрес! А вдруг? Всякое бывает. Когда передумаете – просто напишите мне. Не обязательно сейчас. Может быть, через несколько месяцев, лет… Кто знает, как жизнь сложится.
– Благодарю, мистер Джонсон, но, полагаю, в этом нет необходимости, – заметил Рахманинов, выходя из гримёрной.
Олби удержал его за локоть.
– Нет, – настойчиво сказал он. – Всё-таки возьмите. Мало ли.
Пожав плечами, Сергей сунул визитку в карман.
«Иначе не отвяжется, – подумал он. – Всё равно после концерта выброшу».
– Эй, мистер Рахманинофф! – окликнул его Олби и снова широко улыбнулся. – Удачного концерта, сэр!
* * *
Он смотрел из тёмного закулисья на залитую бело-синим светом сцену. Сколько раз – десятки, если не сотни – приходилось ему выходить играть в незнакомых, непривычных концертных залах, но здесь сцена действительно была чужой.
– Достаточно. Теперь погуляй по коридору, пожалуйста. Только дверь прикрой, – вспомнилось, как его впервые прослушивал Зилоти.
Худенький двенадцатилетний мальчик убрал руки с клавиатуры. Пунцовая волна проступила сквозь кожу у подбородка. Она неторопливо ползла: вверх, выше, по щекам, через виски, пересекая лоб, подбираясь к линии роста волос, – и дальше, к жестковатому, растормошённому ёжику, похожему на цветок репейника, прицепившийся к макушке. Это он. Таким он был когда-то. Остался таким и теперь, разве что со стороны кажется угрюмым, молчаливым и пятидесятилетним.
Надо же, как досадно, что со стороны, в чужих глазах мы порой совсем не такие, какими представляем себя сами. Ощущаешь себя краснеющим шестнадцатилетним мальчишкой, а зал видит тебя усталым, долговязым призраком с серой кожей, больными руками и опустившимися уголками губ. Настолько прозрачным, что даже рояль
