как будто играет сам по себе. «Четыре и – снять». Он подышал на ладони: лампы-молнии совсем не греют. Что их – две штуки, а сейчас такая холодрыга! И как только Мотя занимается в шесть? Поиграть, что ли, левую отдельно? Раз и, два и, три и, четыре и…» – Рахманинов наиграл партию левой руки.
– Кто?! Кто так долбит левую?! Валяешь, как скоморох, какое тут доброе! Сонная муха, а не пианист! Спотыкаешься в каждом такте!
Он вздрогнул и обернулся: позади, в сорочке и в домашних туфлях на босу ногу, стоял рассерженный Зверев со сдвинутыми бровями.
Нет.
Не Зверев – это конферансье стоял на сцене, строго по центру, в месте, помеченном белым мелом. И совершенно другое он говорил: перечислял какие-то заслуги, долго разглагольствуя, совершенно нескромно и не чураясь красочных выражений.
«Сегодня нам представляется уникальный шанс услышать великолепную музыку в исполнении самого маэстро, иконы музыкального стиля, мистера Рахманинофф, чьи концерты проходят с неизменным аншлагом. Этот загадочный и непостижимый композитор открыл всему миру русскую душу, став эталоном для пианистов разных фортепианных школ и национальностей. Он утвердил мировой приоритет русской фортепианной школы, отличительными чертами которой являются глубина исполнения, интонационные богатства музыки, особый звук или „пение на фортепиано“, позволяющий имитировать средствами инструмента вокальное звучание. Итак, на сцену приглашается маэстро Сергей Рахманинофф!»[44]
Сергей сделал двадцать шагов. Встать на расстоянии фута перед сиденьем: фут – это нога, стало быть, на расстоянии одной ступни; сдержанно поклониться коротким кивком, развернуться спиной к залу и, надменно откинув полы смокинга, сесть, чтобы остаться с роялем вдвоём, лицом к лицу – всё это отточено и происходит уже почти автоматически.
Говорят, на сцене он сам на себя не похож и становится одержимым. Что ж, в Штатах достаточно просто стать как знаменитым пианистом, так и знаменитым сумасшедшим – некоторые думают, что здесь даже такая цель легко достижима. Правда, от этого она становится слишком простой и как будто теряет цвет. Джонсон вот стал политиком – это нетрудно, он, Рахманинов, тоже мог бы, наверное. Если бы захотел.
Однажды Сергей листал справочник с адресами людей, живущих в Нью-Йорке, – пытался найти этого Джонсона: не получалось разобрать номер дома, напечатанный на визитке претенциозным вензелевым шрифтом. Так вот, сколько же, оказывается, в Нью-Йорке Джонсонов! Десятки, сотни! Только на 51-й Авеню девять, и все – важные люди: адвокат, учитель, банковский служащий, хозяин закусочной, владелец шляпной мастерской, смотритель котельной, стоматолог, бизнесмен, занимающийся продажей участков, а в довершение всего ещё и политик.
А он? Кто он? Какая у него цель по сравнению с ними? Давать десятки концертов за сезон, просто чтобы содержать семью в достатке? Это, кажется, удаётся. Но отчего тогда ему так плохо? Прежде мучился оттого, что посредственно сочинял, теперь оттого, что посредственно играет. Когда-то он мечтал стать композитором. А стал пианистом, который теперь мечтает стать тем, кем был тогда, когда мечтал стать композитором.
Он поморгал: в глаза били синие и сиренево-белые софиты, от искусственных, механических лучей которых слезились глаза. Сиренево… белые. Как сирень и черёмуха в Ивановке. Зрение упало из-за подсчёта дополнительных линеек на нотном стане и постоянного всматривания в чёрные овалы с хвостиками-крышами; от ослепляющих же софитов он и вовсе не видел клавиш. Бетховен играл и дирижировал, будучи глухим, – что ж, Рахманинов может играть, будучи слепым. Во втором отделении он исполнит Четвёртый концерт: отлично, а сейчас – «Три русские песни» и несколько прелюдий, в том числе до-диез минор и си минор.
Он посмотрел на руки и вспомнил открытку поклонницы, которую показал Бенно Моисеевичу. Поклонница спрашивала, правда ли Прелюдия до-диез минор передаёт агонию заживо погребённого человека.
– Хех, что же вы собираетесь ей ответить? – полюбопытствовал Бенно.
– Гхм, – прокашлялся Сергей, – если эта прелюдия вызывает у неё такие ассоциации, я не хотел бы разочаровывать.
Бенно замешкался.
– О чём вы задумались?
– Да вот сразу как-то захотелось спросить о другой вашей прелюдии, содержание которой давно уже меня интересует, – осторожно начал Моисеевич.
– О какой же?
– О си-минорной.
– Спроси´те, раз это так вас волнует, я не кусаюсь, – усмехнулся Сергей. – Но прежде мне хотелось бы услышать, какие ассоциации она вызывает у вас самого.
Бенно опустил глаза в ещё большей нерешительности.
– Простите за настойчивость, но я предпочёл бы, чтобы вы рассказали первым. Я обещаю не искажать того, что собирался пере…
– Боюсь, вы будете разочарованы, – пожал плечами Рахманинов, – увы, моя «картинка» этой прелюдии включает только одно слово.
– Да что вы! Неужели?.. – Бенно действительно был разочарован.
– Поэтому расскажите сначала вы.
Одессит собрался с мыслями, чтобы выстроить по порядку нахлынувшие на него образы.
– О, я представляю многое! И ассоциации связаны с картиной Бёклина «Возвращение». Это тот самый квадратный колодец за спиной, в котором, если обернёшься, отразится сизое и высокое жёлто-серое небо твоего детства. И впереди – недостижимый рыжий свет в окне, и огонь, в котором сгорают комочки пыли по углам, и портреты старомодных дам в причудливых шляпках-корзинках со сливками и ягодами – разве только что без кофейников и самоваров. И эти ржавеющие осенние листья, и пылающее небо, и… Так вот, в «Возвращении» тоже были похожие листья.
– Ни слова больше! – вскричал Рахманинов.
Бенно недоуменно посмотрел на него.
– Это и есть то единственное слово, которое я хотел вам озвучить. Возвращение!
– Мистер Рахманинофф!
Сергей вздрогнул и повернул голову. Воспоминания отхлынули, и он потряс кистями рук, чтобы стряхнуть мысли с кончиков пальцев, как капли воды.
Неслыханно! Кто-то кричит ему прямо из зала – в полной тишине, перед началом концерта, когда он уже поднял руки!
Внизу, в полутьме зашикали капельдинеры, засуетились зрители.
– Вы правда считаете себя русским композитором? Несмотря на то, что играете здесь, в Филадельфии?
Руки мгновенно вспотели. Краем глаза он заметил Стоковского – тот делал отчаянные знаки со своей дирижёрской подставки: «Начинаем концерт! Начинаем! Не обращайте внимания!»
Но он уже не мог. Медленно вдохнув и проведя рукой по волосам, Рахманинов неожиданно для самого себя встал из-за рояля и повернулся к залу.
– Простите, с кем имею честь разговаривать? – поинтересовался он, обращаясь неведомо к кому из зрителей.
– С другом, – бесцеремонно ответили ему из шестого ряда.
Рахманинов всмотрелся в это лицо – и его бросило в пот. Он машинально потянулся за платком: человек в шестом ряду был как две капли похож на Матвея! Издалека, разумеется. Только голос у него был будто бы не Мотькин, а… Он сглотнул. Казалось, с ним говорил Лёля Максимов. Да, точь-в-точь Лёлькин голос: тот же тембр, те же резкость и прямолинейность, разве что язык… английский.
