class="p1">– Что ж, я отвечу. – Казалось, взглядом он вот-вот просверлит отверстие в воздухе, в этом полом пространстве зрительного зала. Акустическом, гулком, пустом, как желудок сказочной рыбы-кита, былинного чуда-юда, в котором может уместиться целый остров с проглоченными деревнями, церквями и заброшенными погостами. – Да, я – русский композитор. Моя родина наложила отпечаток на мои взгляды и мой характер. А моя музыка – это плод моего характера, и потому это – русская музыка.
В зале послышались одинокие, нерешительные хлопки.
– Скажите, а вы правда считаете себя лучшим и оттого презираете сочинения других советских композиторов? Простите, это не моё мнение: так пишут в газетах.
– Уберите его, уберите! – шептал дирижёр кому-то за кулисами.
– Н-нет… – похолодел Сергей. – Не правда! Что за чушь, я так не считаю! С чего они взяли? Я не говорил такого!
В зале зажгли светильники, зрители зашептались громче.
– Да? Даже Скрябина? Произведения Скрябина вы любите?
– Выведите! Выведите его! – крикнул Стоковский капельдинерам.
Рахманинов поднял руку, попросив капельдинера остановиться, и неторопливо, с достоинством, будто прогуливаясь по аллее в Кисловодске, подошёл к краю сцены.
В зале перестали шептаться. Теперь в его лицо пытливо вглядывались десятки, сотни блестящих, молчаливых глаз в предвкушении скандала. Он понял, почему все эти люди здесь. Тут же, наготове, откуда ни возьмись явились папарацци и журналисты. А он по-прежнему стоял в полной тишине на ярко освещённой сцене – икона на этом алтаре музыки, пустое распятие на Голгофе. Пока пустое. Он чувствовал в каждом взгляде горящую, плавящуюся свечу страдания и боли, где-то – обиды, где-то – одиночества: всего того, от чего он безуспешно бежал, от чего искал лекарство, от чего прятался под чёрным полированным крылом рояля, вцепившись в октавы, в аккорды.
Чего хотели от него все эти люди? Что искали в нём? Такое же лекарство, которое вот уже много лет искал и он сам. В его музыке, в его чувствах, в его боли, живущей в паузах… Это Горький сказал, что он, Рахманинов, хорошо слышит тишину. И что же в этой тишине он слышит? Чьи голоса? Чьё дыхание? Лёльки, Матвея, Зверева? Танеева, Чайковского? Анны Лодыженской, бабушки, погибшей сестры, застрелившегося за письменным столом брата? Зилоти? Мариэтты?
Он сглотнул.
– У вас есть сын или дочь?
– Нет, – озадаченно ответил нахальный слушатель. – Впрочем, когда-то хотел сына, а что? Почему вам вдруг стало интересно?
– У Скрябина был. А ещё у него была гравюра, однажды полученная в подарок: мальчик, выброшенный штормом на скалы. Этот утопленник казался ему похожим на сына, поэтому на гравюру Скрябин боялся смотреть, но и выбросить не мог, боялся – два его ребёнка умерли в семилетнем возрасте. Гравюра попала к Александру Николаевичу в пятнадцатом году, когда его любимому сыну Юлиану тоже было семь, и Саша всё тревожился, ждал, чтобы Юлочка поскорее перешагнул рубеж страшного возраста. Но в том же году Скрябин скончался. Юлиан остался для него живым, семилетним. Впрочем, он всё-таки умер – четыре года спустя. В Днепре, под Ирпенем. Утонул. Его тело нашли через несколько дней – выброшенным на каменистый берег.
По залу прошла волна недовольного шёпота. Некоторые вставали со своих мест.
«Сергей Васильевич, что вы делаете, давайте начнём программу?..» – отчаянно жестикулировал дирижёр.
– Ну и что? – с невозмутимым равнодушием переспросил человек из шестого ряда.
– Утонул, – повторил Рахманинов, – как мальчик на гравюре.
– Так вам нравится музыка Скрябина или нет? – не унимался настырный зритель. То ли он не понимал, что говорил этот русский композитор со своим русским акцентом, то ли…
Сергей всмотрелся в зал. Всё смолкло. Плотная тишина подступала и, навалившись, давила своей тяжестью, будто он был ребёнком и его душили детским одеялом. Это одеяло накрыло его ватной, стёганой темнотой – так, что он перестал видеть лица. Или это по-прежнему слепили прожекторы? Он поморгал и протёр глаза: в темноте проступили белоснежно-слепящие стены сугроба. Су-гроба… И лицо – белое лицо Скрябина, который будит, трясёт, тащит его, уснувшего во дворике в снегу. Вредный, самовлюблённый задавака Скрябин.
Белые, рваные, перфорированные лохмотья сыпались с потолка. Их отверстия пропускали сквозь себя свет огромной, неестественно-рыжей люстры. В морозном воздухе тёплые клубы дыхания изо рта мгновенно превращались в крошечные льдинки. Они стукались друг о друга и разбивались с еле уловимым звоном треугольника в оркестре – «шёпот звёзд». И тропинка петляла, петляла под ногами[45] – узкая, скользкая, льдистая, отполированная десятками подмёток. Скрябин. Ведь это Скрябин вытащил его тогда, уснувшего в снегу. Зачем Скрябину это понадобилось, он же не был ему другом? Не был? Не был. Или был?
– Да, мне нравится музыка Скрябина.
– Как же так? – нагло усмехнулся зритель.
– Потому что… он мой друг.
Рахманинов пошатнулся.
Из-за кулис выбежал встревоженный дирижёр:
– Уважаемые слушатели, объявляется, э-э… двадцатиминутный антракт. Концерт начнётся после него. Просим извинить за непредвиденную задержку.
– Нет никакой задержки. – Сергей взял себя в руки и выпрямился. – Дорогие друзья, антракта не будет, но программа концерта изменена по… техническим причинам. Свои произведения я играть не буду. Уважаемые оркестранты, вы можете быть свободны. Мистер Стоковский, прошу прощения. – Удержавшись за рояль, он поклонился дирижёру, в отчаянии ломавшему руки за кулисами. – Сегодня впервые в моём исполнении прозвучат ноктюрны, фантазии и прелюдии русского композитора Александра Скрябина. Друга русского пианиста и композитора Сергея Рахманинова.
И он многозначительно всмотрелся в лицо дотошного зрителя из шестого ряда – человека, так напоминавшего ему одновременно и Матвея, и Лёльку.
Примечания
1
Воспалительное поражение плевры – серозной оболочки лёгких, состоящей из двух расположенных рядом «листков», которые отекают и начинают соприкасаться друг с другом. Среди причин плеврита – инфекции, опухоли и травмы грудной клетки.
2
Из письма Н. В. Даля от 2 мая 1938 года.
3
Аль-Бируни «Минералогия. Собрание сведений для познания драгоценностей».
4
Привилегированное учебное заведение для подготовки детей знатного дворянского происхождения к военной и государственной службе.
5
Очень тихо (ит.).
6
Громко и тихо (ит.).
7
Сергей Иванович Танеев – композитор, пианист, музыкальный педагог и теоретик, музыкально-общественный деятель; младший брат адвоката Владимира Танеева, ученик Петра Чайковского. Среди учеников: Сергей Рахманинов, Александр Скрябин и др.
8
Большой, широкий аккорд, который довольно трудно взять одной рукой. Состоит из пяти звуков, расположенных по терциям (через тон, через ноту). Состав: септаккорд плюс терция или же трезвучие плюс две терции.
