дома и защищенную навесом, и сел на нее, чтобы обуться. Ему достаточно только вытянуть ногу, чтобы ощутить под ней рыхлый снег, теперь можно было не бояться, что ты поднимешь шум, однако его смущала густая темнота. Метрайе поднял голову, но как будто и не поднимал, он стал озираться по сторонам, но тоже напрасно, — высота, глубина, вообще всякое измерение исчезло; он помянул недобрым словом Тисьера: «Свинья!» и подумал: «Что он сейчас делает, скотина этакая, спит, наверное», и, чтобы уж покончить с этим, сказал себе: «Ну что ж, двинемся!» Однако какой-то голос внутри его нашептывал: «Одному тебе не управиться, Сиприен, лучше уж остаться».
И Сиприен пустился в путь. Он старался ставить ногу так, чтоб не упустить из виду дорогу. Таким образом он добрался до улицы и проследовал по ней от конца до конца. Тут он очутился перед тем, что в обычное время называется широким простором, видом на долину и на высокие горы с пастбищами, лесами, скалами, ледниками и фирнами, с откосами, соединяющимися где-то глубоко-глубоко внизу; однако ночь была столь совершенна, что от прежней картины ничего не осталось, тьма утратила даже цвет и была отрицанием всего сущего; осталось лишь какое-то слабое сияние, вроде некоего излучения, смутного мерцания.
Он пробирался сквозь тьму, не внемля больше голосу осторожности, а этот голос вещал: «Остановись, Метрайе! Даже если тебе написано на роду убить одного козла, пусть даже двух. Ведь прежде надо быть уверенным, что ты сможешь взгромоздить его на свою спину; надо быть уверенным также, что ты сам, Сиприен, сможешь преодолеть эту высоту».
Сиприен упорствовал, он шел, и взгляд его, устремленный вперед, постепенно стал выхватывать из сумрака ночи то один предмет, то другой; ему удавалось различать то, что под ним, и то, что над ним, где земля, а где небо, что сопротивляется его продвижению вперед, а что отступает перед ним, из темноты выныривала иногда палка, а иногда — чуть дальше — куст, или крона лиственницы, по которым он определял, что идет правильно. Надо сказать, что и снег не подвел. Надо сказать, что мало-помалу он все отчетливее выделялся в ночи, которая на нем покоилась. Теперь уже Метрайе видел свои башмаки и даже кисть руки, когда вытягивал руку; одет он был тепло и вообще снаряжен солидно (ведь он охотник); он взял с собой и еду и питье, оружие конечно, карабин, который он повесил через плечо; ноги обмотал портянками, голову и уши прикрыл шерстяным шлемом, завязав под подбородком тесемки. Он был бодр и полон решимости. И по мере того, как он продвигался вперед, все отчетливей вырисовывался полный противоречивости окружающий мир; в его голове он воссоздавался таким, каким должен быть, таким, каким будет; Сиприен громоздил день на день, все нетерпеливее желая увидать будущее. Вот уже давно пронзительные горные ветры не обдували этот край, затаившись в своих логовах. Снег лежал толстым, прочным пластом, но когда его гонит и встряхивает ветер, он становится похожим на песок в пустыне: он забивает щели в почве, а выступающие ее части остаются обнаженными. Снег был покрыт тонкой пленкой льда, не толще стекла, и ломался под ногами с треском, точно оконное стекло, когда в него бросают камень. Метрайе оставлял позади себя такие четкие следы, что, казалось, их вырезали ножницами на картоне. Ставя ногу на землю, он знал, где сейчас находится, потому что один за другим выступали знакомые ему предметы: крест ли, булыжник, и взгляд его покидал крест и скользил по снегу дальше в надежде вырвать из темноты камень, потом появлялась одинокая лиственница. Наконец его взгляду предстала деревня; деревня, белое пятно на белом, была бы невидимкой, если б не бросалось в глаза темное дерево домов, которые, когда на них смотришь сверху и сбоку, походят на черные дыры, словно промытые в снегу водой. А ночь тем временем отступала, и он помогал тьме рассеяться. Метрайе вытянул вперед руку; он видел, как навстречу этому жесту шагнул день. И он сказал себе: «Ага, вот и ты наконец! А те, что там остались, мертвы, ибо сами согласились умереть. Они лежат вповалку в спертом воздухе под перинами, под потолком, под крышей и еще под одной крышей — снегом, и еще под одной — ночью; а я живой и я иду, чтобы найти свет, — ибо он верил, что это ему свет обязан своим рождением, пусть он еще слаб и хрупок, однако он уже занимается над деревней, которую приветствовал Метрайе. Но почти тотчас же деревня куда-то пропала. Метрайе устремился на гребень, завершавший склон, который он только что одолел. В обычное время чувствуешь себя там как на натянутой веревке. Это место встречи двух склонов, образующих вершину горы; дорога тут не широкая, как бы повисшая в воздухе, и в обычное время отсюда открывается прекрасный вид на словно парящие пласты ледников и на выступающие то там, то здесь скалы. Но сейчас ничего этого не было: лишь снег и несколько вздыбившихся скал на расстоянии нескольких метров прямо перед ним. И позади, если обернуться, тоже на несколько метров, ничего другого. Безграничная мутная громада тумана, если только это был туман, а не что-то иное, что мешало наступить дню, ибо день уже дал о себе знать, но дальше этого не шло; он словно запнулся на самом себе и остановился. Метрайе вытащил из кармана часы: они показывали восемь. И он зашагал дальше. Он достаточно хорошо видел, чтобы не сбиться с пути, хотя не было впереди других вех, кроме тех, что находились в непосредственной близости, но ему и этого было довольно — ведь мы знаем тебя. Мы знаем тебя, о гора, до самых мельчайших подробностей: ты как женщина, с которой много лет подряд ложишься спать, — нет ни одного пятнышка, ни одного, пусть маленького, изъяна, ни одной родинки на ее теле, которой ты не коснулся бы хоть раз губами или пальцами. «Вот что такое ты для меня, — думал он, — можно задуть пламя света, мне не нужна свеча. Я пойду по гребню до подножия скал Вир, а потом по ущелью до Гран-Десю. А там я хозяин. Сам сатана, если вмешается в это дело, не сможет отвратить от меня солнца; я принесу в своих карманах немножко солнца тем, что живут внизу; я скажу им: «Видите, оно никуда и не девалось!», чтобы они не думали, что оно исчезло... Я сумею, конечно, за это время и козочку подстрелить. И принесу им в
