вот-вот коснется его дулом.
Женщины и дети высыпали на пороги домов, собирались на улицах и спрашивали: «Что случилось?».
— Метрайе потерялся.
Ночь входила в свои права, на кухнях зажигались лампы, мужчины возвращались домой, неся в руках большие фонари, напоминавшие корзины, — в таких фонарях пламя не вырывается наружу, вот почему ими пользуются в конюшнях, где много соломы, или в сараях, где много сена. Стекло в них толстое и забрано металлической сеткой, предохраняющей его от ударов.
Красные пятна фонарей, немного приподнятых над землей, еле заметно передвигались в темноте, подобные каплям дождя, не успевшим добраться до земли.
И те, кто нес эти фонари, тоже спрашивали: «Что случилось?» А Тисьер опять стрелял в воздух; после каждого выстрела все затихали, прислушивались, не откликнется ли Метрайе-сын, блуждавший где-то там, в горах, за стеной тумана, к которому нисходившая на землю ночь добавляла как бы вторую стену.
Выстрел — они вслушиваются; выстрел слева от них — опять они вслушиваются; через некоторое время выстрел справа от них, затем подряд три или четыре выстрела, но глухих, слабых, отдаленных, которые не сразу доходили сюда и заканчивались как бы долгим вздохом, — и все.
Тут все увидели, что старый Метрайе опять тронулся в путь; он шел прямо перед собой, прокладывая себе дорогу палкой, и говорил: «Раз вы не идете, пойду я».
Оставалось только брести за ним.
Они опускали пониже фонари, чтобы разглядеть следы, выписанные ими на снегу буквы, которые складывались в слова, слова, которые складывались во фразы, как в телеграммах; они суетились, метались, не зная, что предпринять, как вдруг услышали доносившийся откуда-то сзади звук рожка.
Это, оказывается, шел Жан Антид; он дул в медный рожок, у которого мундштук был из рога.
Это рожок пастуха, пасущего коз; его должно быть слышно издалека, когда поутру пастух идет от дома к дому, собирая стадо; надо, чтобы его было хорошо слышно и вечером, когда пастух возвращается в деревню и женщины забирают своих коз, не заставляя ждать себя подолгу.
Жан Антид когда-то пас коз; он дует в рожок и смеется.
Деверь Изабеллы; его белые зубы сверкают в темноте, а загорелое лицо сливается с ночью; волосы у него, как известно, курчавые.
— Послушайте, если хотите, я пойду впереди и буду дуть в рожок. Ведь он хорошо знает его звук, Метрайе-то, если он только и вправду заблудился. Я буду время от времени дуть в рожок, могу даже поиграть на нем, ежели захочется.
И, изменив положение языка, он выдул целую руладу. Медь рожка сверкала при свете фонарей, которые поднимали их владельцы, чтобы лучше видеть пастуха.
— Это разносится дальше, чем твои выстрелы, Тисьер, и можно точнее определить, откуда идет звук: он продолжительнее и мягче, а ты со своими выстрелами слышен во всех уголках гор, ты — повсюду и нигде. Ну как, хотите?
Папашу Метрайе догнали, схватили за руку, впереди всех был Жан Антид, а всего их было двенадцать человек. Женщины причитали: «Боже милостивый!» Они отвели детей домой, а сами, затворив как следует двери, снова вышли на улицу; они наблюдали издали, как перемещаются, все удаляясь, точки огней, эти розовые капли, которые становились все бледнее и расползались как чернильное пятно на бюваре; потом они совсем пропали, хотя в обычное время их долго бывает видно из-за откоса, по которому они поднимаются и который ничем не отгорожен от деревни.
А сегодня такая вот погода. И дело не только в том, что рано наступила ночь, а в том, что воздух не такой, как всегда. В нем словно рассыпана зола или песок, и он непроницаем.
— Жан Антид высвистывал на своем рожке то одну ноту, то две. Папашу Метрайе крепко держали за руку.
По-прежнему не было ветра, поэтому следы, оставленые утром, были хорошо видны. Они говорили: «Нужно идти по его следу как можно дальше, ведь он сам, конечно, обратно будет идти той же дорогой»; однако большинство из них считали, что с ним случилась беда, иначе он уже давно был бы здесь. Старый Метрайе спрашивал: «А вы уверены, что это его след?» — «Еще бы», — отвечали ему. Из-за сильного холода и полного отсутствия ветра изо рта у них валил пар; когда они наклонялись над фонарями, они отводили фонари немного в сторону, чтобы лучше видеть следы, а иначе на них падала тень, поэтому они и говорили: «Нет, тут не может быть ошибки».
А Метрайе просил Жана Антида: «Дунь разок», проходило несколько минут, и он опять приставал к Антиду: «Дунь два раза».
Так обычно заманивают дрозда, но этот манок был слышен очень далеко, гораздо дальше, чем голос человека, — они останавливались, прислушивались и шли дальше, снег скрипел под ногами, как стекло, иногда кто-нибудь проваливался, невольно вскрикивал: «Ах!» — словно дровосек, который с размаху опускает топор на чурку.
Так они шли добрых полчаса, кое-кого уже стало охватывать отчаяние. И если бы не папаша Метрайе, понуждавший их все время идти дальше и требовавший у Антида: «Дуй!» — и снова: «Дунь еще раз!» — они бы, конечно, вернулись обратно. Антид неутомимо дул в свой рожок, так они добрались до скалы, вскарабкались вверх, но дальше идти не решались, тогда Антид снова дунул в рожок.
Они сдерживали дыхание и надеялись, должно быть, что и сердце перестанет стучать, и нужно было время, чтобы утишить этот бешеный стук, похожий на стук сапогом в дверь, но мало-помалу сердце успокоилось.
Они вслушиваются, — ничего.
И снова слушают, — ничего, кроме этого шума в вас самих, который постепенно замирает и на смену которому приходит безмерная тишина, объявшая весь мир, словно его больше и не существует, словно и вас самих уже нет в этом мире и словно вы повисли над землей в каком-то безбрежном пространстве, где совершают свое круговращение безмолвные звезды.
Они слушают, — ничего, все так же ничего, но вдруг старый Метрайе подносит к уху руку; «Это он, это он!.. Слышите?»
Никто не осмелился ему возражать; никто вообще не смог ничего сказать.
Все замолчали, но тут опять послышался голос Метрайе, захлебнувшийся то ли от радости, то ли от слез, скорее всего — от слез радости; старик всхлипывал.
— Слушайте! Слушайте, он зовет, он все ближе.
— Да где же это?
— Там, в глубине. А мы-то где сейчас?
— Мы на вершине скалы.
— А он в глубине, справа... Неужели вы не слышите? Ну да, — сказал он, — вы ведь зрячие, сразу все не дается: у вас — глаза, у меня — уши.
Ему
