карманах солнце, а на спине козу».
В это время серны и впрямь спускаются вниз с высокогорных пастбищ, где они паслись летом; своими маленькими острыми копытами они разгребают снег и достают из-под него мох. Они спускаются в леса, иногда даже подходят к сеновалам и лакомятся сеном, которое торчит из щелей между балками. Метрайе лишний раз удостоверился, что все шесть патронов — на месте, в магазине, и еще седьмой — в стволе; теперь оставалось только, чтобы границы обозреваемой местности несколько раздвинулись, — а так и будет, когда он заберется повыше.
Хребет теперь отодвинулся влево от него, а он сам находился у основания вершины. Снег, увлекаемый силой своей тяжести, осыпался вместе с мелкими камнями и средней величины булыжниками, по которым взбирался наверх Метрайе и которые местами были совсем оголены, хотя и скованны жесткой коркой льда. Метрайе шел легко. Вместе с ним перемещался полуосвещенный круг, в котором он был заключен. Он сделал передышку, и тотчас же стало тихо: он уже не стучал подошвами своих башмаков, и дыхание его тоже успокоилось; вокруг него простиралась безбрежная необъятность, он попробовал представить ее себе, она обволакивала его своим молчанием, и в этой тишине слышно было только биение его сердца. Она устремлялась ему навстречу, и он вслушивался в нее; под его курткой из грубой шерстяной ткани равномерно билось сердце, удары эти были подобны ударам часов. И не было другой жизни рядом — ни впереди, ни позади, ни справа, ни слева, ни в том далеке, которое он мог себе представить, и снова отчетливо прозвучал голос: «Вернись в родные края, Метрайе. Если ты поскользнешься, некому будет поддержать тебя, если заблудишься, тебя никто не услышит, сколько ни зови. Если ты сломаешь себе ногу, что ты будешь делать, Метрайе? Достаточно одного неловкого движения, Метрайе, на камнях лед». Но он только отрицательно качал головой, так, спускаясь по осыпи, достиг он подножия отвесной скалы, где находится ущелье, ведущее на Гран-Десю.
Подъем по ущелью был долгим и трудным. Он выдалбливал носом башмака ямки в мерзлом снеге и по ним, преодолевая одну за другой словно ступеньки, поднимался снизу, держась пальцами за ледяные наросты, как за прутья лестницы.
Он все повторял: «Там наверху солнце». И впрямь, создавалось впечатление, что солнце должно было скоро показаться, потому что облака поредели и небо над головой Метрайе стало похожим на износившуюся ткань, а по другую сторону хребта оно слегка порозовело. Метрайе то и дело запрокидывал голову назад и все повторял: «Вот увидите, и ты, Тисьер, и вы все, увидите!» — и в нем росла гордость оттого, что он здесь один. Наконец он добрался до Гран-Десю. Гран-Десю — что-то вроде плато, которое резко обрывается, здесь его высшая точка. Отсюда в хорошую погоду на сто километров открывается прекрасный вид. Сейчас ничего не было видно, впрочем, Метрайе было не до красот. Сейчас его взгляд был обращен наверх. Он сидел на обледеневшем снегу и, вытянув шею, с удивлением смотрел в сторону «окна», продырявленного в завесе тумана немного к югу от Метрайе, с другой стороны огромной черной гряды, которая начинала лишь намечаться. И там действительно показалось солнце или то, что могло быть солнцем, именно оттуда, из-за гряды оно выплывало, чтобы тотчас же спрятаться вновь.
Но вот оно стало красным, и скала, где сидел Метрайе, тоже стала красной; однако солнце не поднялось наверх, но его как будто кто-то подталкивал, оно не показалось, но его как будто кто-то хотел показать, забросав, окутав и обвив облаками, походившими на сгустки крови.
Будто отрубленная голова, с которой свисали еще шевелящиеся борода и волосы, которую словно подняли на миг и тотчас же бросили.
И вот уже туман и тьма снова задернули образовавшуюся было брешь.
К четырем часам дня папаша Метрайе вышел из дому со словами: «Что, все еще светло? Эй, кто там, ответьте же мне, где же, наконец, Сиприен?»
— Эй, кто-нибудь, кто видит. Он сегодня утром ушел. Надо бы пойти за ним, я потому и вышел из дому, только я ничего не вижу..
Он тростью ощупывал землю вокруг себя.
— Он снял башмаки, чтобы не наделать шуму, и босой выскользнул из дому, — говорил папаша Метрайе. — А где он теперь, не знаю.
— Эй, кто-нибудь! — кричал он.
Он был пока что один на улице, но вот народ стал подходить, потому как говорил папаша Метрайе очень громко; к нему подходили, расспрашивали его, а он говорил: «Ты кто?» и Фолонье отвечал: «Пласид Фолонье», потом Ламон отвечал: «Эразм Ламон», потом другие еще: мужчины, женщины и старая Бригитта.
Фолонье взял слово:
— Не беспокойтесь, он скоро вернется. У него, наверное, зуд в ногах, он не может долго сидеть спокойно. Спокойствие не для таких парней, как он. Он, должно, решил пойти в горы за дикими козами вместе с Тисьером.
Но кто-то прервал Фолонье:
— Тисьера с ним нет.
— Откуда ты знаешь?
— Можете сами спросить у Тисьера, он не вылезал из дому.
— Тогда собирайся поскорей, милый, и разыщи его, — сказал папаша Метрайе... — Ах ты, господи, я совсем вас не вижу, вижу только какие-то белые пятна, словно вы тени, или это оттого, что на дворе темнотища...
— День и впрямь выдался не очень хороший, да и ночь вот-вот спустится на землю; вы ведь сами знаете, в эту пору ночь приходит рано, и к тому же небо все в тучах.
Но папаша Метрайе продолжал вращать своими потухшими глазами с покрасневшими веками, глазами, похожими на перепелиные яйца, серыми с легким голубоватым оттенком.
Тут пришел Тисьер и сказал:
— Я не захотел пойти с ним, я сказал ему: «Это неосмотрительно», но он не послушался меня.
Из глаз старого Метрайе выкатились слезинки, хотя веки были неподвижны, а глаза широко открыты, вода сочилась из них по капле, как древесная смола.
Вдруг он рванулся вперед и пошел, оставляя в снегу следы от трости; люди, бежавшие за ним, кричали: «Куда вы?» А он отвечал: «Я найду его». Его хватали за руку, он отбивался: «Вы хотите, чтобы он там погиб?»
— Сейчас нельзя идти, вот-вот ночь наступит. Да и куда вы пойдете?
— Ну так зажгите огни.
— Туман на улице.
— Тогда звоните в колокола, палите из ружей — ой пойдет на звук. Тисьер, сходи за своим ружьем.
Деревня заволновалась. Тисьер пошел за своим солдатским ружьем и холостыми патронами. Он несколько раз выстрелил в воздух.
И продолжал еще какое-то время обстреливать небо, нависшее над деревней так низко, что, казалось, Тисьер
