оба, потому и вино там хорошо.
— Стало быть, тебе нравится там?
— Не так чтобы очень, — сказал Жюльен Рэва, — понимаете, все время тоскуешь по дому... По крайней мере до вчерашнего дня не очень, я был так рад, что вернулся...
— А сейчас ты уже не рад?
— Да ведь погода переменилась. До Сиона было светло.
— А после Сиона?
— А после? Видите ли... Как раз в Сионе мне и повезло с грузовиком, и до Роны было светло. Но там, через всю равнину легла полоса — тень от гор. И до этой полосы снега не было, а дальше все стало белым-бело. И самый воздух изменился, цвет его и цвет всего вокруг, потому что солнца уже нет. И воды нет, которая отражала бы его.
— Да, зима нынче серая, — сказал папаша Антид.
— И вот, — продолжал Жюльен Рэва, — стали подыматься в гору; дорога до Нижнего Сен-Мартена открытая, но там как раз только грузовику и пройти; по обеим сторонам дороги лежит пласт снега с метр толщиной, колеса скользят, — слава богу, шофер попался хороший. Я спросил у него: «Что ты перевозишь?» — «Макароны, рис, селедку во время поста, сахар, кофе». — «Самое трудное — это повороты», а он мне говорит: «Не обращай внимания». Но я все-таки поднял голову, и, верите ли, не увидел ничего: ни Рога дьявола, ни Красных зубов, ни Ползуна. Ничего, кроме некоего подобия свода в погребе с мокрыми пятнами...
— И впрямь, нынешний год погода стоит скверная, — сказала мамаша Антид.
— Но самое ужасное, — продолжал Жюльен Рэва, — не успеваешь к этому привыкнуть, привыкнуть к этой разнице, к этим переменам, потому что слишком быстро едешь. У меня перед глазами еще стоит озеро, виноградники, все цветет, изо всех щелей торчат цветы, — и вдруг я чувствую, что сползаю набок, наклоняюсь, смотрю, и что же: ты повис над пропастью. Это было на повороте Гуалет, — там, знаете ли, под вами как раз ущелье Канарейки, ну, где нависает скала; глубина — верных три сотни метров. Но меня даже не это беспокоило, а то, что кругом было серо и печально. Наконец, слава богу, прибыли в Нижний Сен-Мартен, и там нашлось что выпить.
— Тебе следовало бы и сейчас выпить чего-нибудь, — сказала Изабелла. — Наше солнце — в бутылках... Ну! Огюстен.
Огюстен пошел за бутылкой и стаканами.
— Мы наше солнце держим в погребе, оно у нас всегда под рукой.
Выпили, кто-то спросил у Жюльена Рэва:
— Ну, как дела, идут помаленьку?
— То-то и оно что не идут.
— Не идут?
— Вернее, не больно хорошо идут. Отец жалуется на колено. С братом тоже морока, вам ведь ведомо, с кем он сдружился, — так вот и тут не поймешь что происходит; отец, знаете ли, сердится, отец повторяет: «Сейчас не время думать о женитьбе», и что ж? Люсьен вынужден украдкой встречаться со своей подружкой, и никто не доволен.
Он огляделся.
— Они плохо выглядят, да вы, по правде говоря, не лучше, бледные слишком. И вы, папаша Антид, и вы, мамаша Антид, да и ты, Огюстен.
— А я? — спросила Изабелла.
— О! Вы другое дело.
— А я? — не удержался брат Огюстена Жан.
— О! У тебя-то хороший вид. Не пойму, как получается, что вы все живете в темноте, а вид у всех разный. Может, дело в возрасте? Однако тебе, Огюстен, еще далеко до старости. Если бы вы пришли, откуда я пришел, солнце оставило бы у вас на лице свой отпечаток, потому что оно никуда не уйдет и не уходит, там не знают зимы; солнце, минуя зиму, связывает пору, когда виноградные листья желтые, с той порой, когда пни истекают слезами и смачивают землю вокруг себя — столько из них выходит влаги в том месте, где срезали ветки...
Он, должно быть, здорово выпил, потому что все говорил и говорил, и остановить его было невозможно.
— Оно связывает весну с осенью, минуя зиму...
— Послушай, — пробовал унять его Огюстен.
— Оно связывает созревшие гроздья с еще зелеными; что бы стали делать без него?
— Вот именно...
Изабелла потянула Огюстена за рукав. Но он хотел договорить:
— Ты еще не знаешь одну новость... Похоже, что его заклинило...
Изабелла закрыла ему ладонью рот, но он резко отстранился:
— Солнце заклинило...
Его голос снова потух, но он все-таки досказал:
— Анзевуи говорит, он ученый, ну так вот...
Теперь он крепко сжал запястья Изабеллы.
— Он говорит, что мы больше его не увидим, солнце то есть, так начертано в книгах.
— И ты веришь в эти сказки? — спросил Жюльен Рэва. — О! — продолжал он, — меня не удивляет, что ты в них веришь, потому что наш край бедный, невеселый, край, который по полгода не видит солнца. От этого у вас и мутится в мозгах.
— А я, например, — сказала Бригитта, — я видела Анзевуи.
Она уже находилась тут несколько минут, но никто не обращал на нее внимания. Она была вся в черном, голова повязана черным платком, но она забилась в угол, — немного поодаль, и ее маленькая фигурка совсем потерялась в тени.
Кто-то спросил ее:
— Вы его видели? -
— Ну да, я ходила к нему.
— И что он вам сказал?
— Он сказал мне, что так написано...
— И вы поверили?
— Я поверила.
И тут Жюльен Рэва поднялся.
— Ты что? — спросили его.
— Ухожу.
— Послушай, у тебя в запасе еще много времени. Ты ведь сказал, что намерен остаться тут до завтра.
— Я передумал.
— А как же ты теперь вернешься? Уж не собираешься ли ты торчать ночью на дороге?
— Ничего, как-нибудь устроюсь. Пока! Может, свидимся будущей весной.
IV
«Солнце раскалится докрасна и исчезнет».
Так сказал Анзевуи старой Бригитте, и женщин, которым она поведала, что сказал ей Анзевуи, охватывал страх.
— Представляете, он попросил меня приходить к нему домовничать. Сам-то он стар уже. Ходит еле-еле, кашляет, — набегался за свою жизнь, вот и устал. Над ним всюду травы; вам не нужно?
— Не сейчас, — ответствовали ей.
— При случае...
— Он живет под растениями и иногда кашляет, а иногда нет. Это когда он бродил по горам, он нарвал целые букеты. И подвесил их головами вниз под потолком. Не верите? Он их привязал веревочками, сама видела, привязал веревочками к балкам. Некоторые из них заставляют потеть, одни хороши для груди, другие помогают от живота. Они, конечно, уже довольно старые, эти растения, но в конце концов вы можете, если хотите... Это вам ничего не будет стоить, — не унималась она.
— О, премного благодарны...
— Только надо поторапливаться: осталось всего три месяца. Я думаю, он уйдет вместе с
