Фолонье. — У него никогда лишнего су за душой не было, но он так вас обхаживает, хоть вы и сами не лыком шиты, что всегда остается в выигрыше. Ему повезло, что половина всех живущих — женщины. А то что б он стал делать со своими травами и припарками.
— Речь не о том, — сказал Рэва.
— Да еще девицы наведываются к нему, когда срок подойдет...
— Не о том речь.
— А о чем?
— Речь о солнце.
— О солнце?
— Да.
— А что ему грозит, солнцу-то?
— Да есть кое-что, — отвечал Рэва.
Он подтащил к себе больную ногу, которую перед тем вытянул под столом, — а другая нога стояла твердо, согнутая под прямым углом в колене, — взял стакан, единым духом опустошил его, словно хотел придать себе смелости; теперь все, кроме Арлета, повернулись лицом к Рэва и выжидательно смотрели на него.
— Ну так вот, он сказал, что солнце недолго будет светить нам. Он произвел вычисления. И результат получился: тысяча девятьсот тридцать семь, четыре и тринадцать. То есть получается четыре — пять месяцев. А потом исчезнет.
— Кто исчезнет? Анзевуи?
— Да нет, солнце.
Фолонье ударил себя по ляжке. Но тут Арлета поднял свое круглое лицо с маленькими глазками и произнес:
— Тем лучше.
— То есть как?
— Не нужно больше будет гоняться за ним.
— Дурак ты, Арлета, — выкрикнул Фолонье, — дурак. Правда, Рэва еще дурее тебя, а Анзевуи дурее вас всех, но про него-то известно, что он за птица! Однако перестаньте галдеть, пусть Рэва закончит...
И он снова хлопнул себя по бедру.
— Ну так что солнце-то?
— Да откуда мне знать? Я, в отличие от Анзевуи, человек простой, ученых книжек не читаю...
— Тебя только спрашивают, как это все будет, ну как это солнце не станет больше светить нам. Почему это такое?
— Почем я знаю, вроде бы оно исчезнет, а может, мы не будем больше вокруг него вертеться...
— Сказал тоже, — молвил Фолонье. — Как вертимся, так и будем вертеться. Как это возможно — перестать вертеться.
— Почем я знаю.
— Мы даже вдвойне вертимся: во-первых, вокруг солнца, а во-вторых, вокруг самих себя, поэтому день сменяется ночью. Надо стоять на одном месте, как луна, чтобы все время была ночь.
— Ну да...
— Или чтобы солнце разлетелось на куски; но только с чего это оно разлетится? Для этого ему нужно встретиться с кометой.
— Ну да..
— Но кометы никакой нет... Или надо, чтобы оновдруг охладилось и чтобы оно потемнело, как когда мочатся на головешку...
Но тут возвысился голос в беспроволочном устройстве: «События в Испании. Фалангисты приближаются к Малаге. Одни из них продвигаются по дороге вдоль моря, другие подошли к городу через горный перевал... Взятие Малаги — вопрос нескольких дней».
Рэва встрепенулся:
— Вот-вот, он сказал, то есть Анзевуи, что будет война, и перед концом войны солнце отвернется от нас. А больше я ничего не знаю, я только хотел вас предупредить, потому что если, например, Анзевуи сказал правду, неплохо об этом знать наперед. Может, надо принять меры предосторожности.
— Какие еще меры? Чудак!
— Ну, какие меры. Может, запереться дома, запастись провиантом.
— Да ведь мы вскоре все перемерзнем.
— Ну, если будет достаточно дров, то можно подождать.
— Чего?
— Солнца, пока оно не вернется.
— Лично я, — сказал Арлета, — очень рассчитываю на то, что оно не вернется, меня это вполне устраивает.
Дело в том, что Арлета вот уже два года рыскал по округе в поисках своей дочери, высокой красивой девицы девятнадцати лет отроду, — она ушла из дому; на кухонном столе девушка оставила записку, в которой известила родных, что отправляется к кузине в Сион. Неделей или двумя позже Арлета поехал в Сион, но дочери там уже не застал. Кузина смеялась. «О, она не задержалась у меня, как я ее ни уговаривала». — «Так где же она?» — «Понятия не имею». Тогда Арлета пустился на розыски, он неделями не бывал дома, а потом внезапно появлялся; он дошел даже до немецкой границы, до самого Ренского ледника, но дочери так и не нашел; тогда он отправился в другую сторону, к Сен-Морису, и тут его постигло разочарование. И вот теперь он поднял от стола свое морщинистое лицо, на котором, скрытые густой растительностью, светились маленькие удивленные глаза, и сказал:
— Наконец-то будет покой, и не только для ног, но и для души тоже, ибо она устает так же, как ноги — ведь приходится все время напрягаться: думать, соображать...
Вот уже скоро три года он живет в тревоге, и Арлета вновь уронил голову на грудь.
Фолонье только пожимал плечами, кажется, лишь он один отнесся к сообщению Рэва так пренебрежительно, в остальных, включая и Огюстена, оно заронило смутное беспокойство; Огюстен заговорил:
— Вообще-то надо сказать, зима нынче странная какая-то.
Это был тот самый молодой человек.
— Вы не находите? Вот уже с месяц, а может, и два, с тех пор, как скрылось солнце... Но вообще все это в порядке вещей. Однако чего раньше не было, так это такого тумана, — правда ведь? Навис над головой как потолок. Может, Анзевуи и прав, может, и впрямь солнце ослабело...
— Послушайте-ка, — обратился к друзьям Фолонье, — это однако не означает, что нельзя пропустить лишний стаканчик, ты как думаешь, Арлета? Тебе вроде бы вода не больно по вкусу?..
Но, казалось, никто и не слышал его, и даже толстуха Сидония, стоявшая в дверях кухни; она повернулась к Огюстену, кто-то, отвечая на его слова, произнес: — Пожалуй, что и так.
— Лично я, — сказал Моран, — я знаю, что Анзевуи человек образованный, весьма даже... И то, что он предвещает, все его предсказания...
— Я тоже думаю, что это вполне возможно, — сказал Ламон, — даже очень возможно, хотя такого и не бывало никогда, но я утверждаю, что он человек ученый..
«Медам, месье, прослушайте, пожалуйста, сводку погоды на завтра.
Погода неустойчивая, на равнине возможен ветер, в горах ожидается туман... Температура воздуха плюсовая... Замеченные на солнце пятна могут вызвать неожиданные для этого времени года волнения в атмосфере».
— Вот видите, — сказал Рэва, — пятна на солнце.
— Да-а, пятна на солнце, — повторил Арлета.
А она в это время поджидала мужа, ей уже не терпелось его увидеть; они поженились всего полгода назад.
Она — это Изабелла Антид, жена Огюстена. Она ждала его в их комнате, с панелями из лиственницы, освещенной электрическим светом, струящимся из лампы под абажуром, вышитым розовым бисером.
Она сидела на стуле рядом с большой кроватью, накрытой гипюровым покрывалом гранатового цвета, — свадебный подарок подружек невесты, — и твердила: «Что у него
