за дела такие?»
А в это время у Пралона Огюстен собирался уже подняться со скамьи, но тут ему сказали:
— Постой, не торопись.
Она же сидела возле большой кровати, и на нее со стен с фотографических карточек, обыкновенных или увеличенных, смотрела вся их родня: ее мать в черной рамке с золотым ободком, ее кузен, служивший жандармом, другой кузен — армейский сержант, еще один кузен — железнодорожник, — все в формах; была тут картина с изображением святой Цецилии в голубом атласном платье, которая, подняв руки на уровень лица, перебирала пальцами струны музыкального инструмента. Арфы с педалями.
Тем временем Огюстен снова поднялся, ему сказали: «Погоди уходить».
Фолонье рассмеялся: «Да ладно, пусть идет. Не ясно, что ли, почему он так спешит».
И Огюстена отпустили.
А те, что остались в кафе, опять заспорили; он же очутился на некоторое время в ночи; но вот дверь в его обиталище на верху деревянной лестницы отворилась как бы сама собой, однако в действительности потому, что за ней стояла она, и она встретила его сиянием глаз в озаренной светом лампы комнате.
— А! Наконец-то.
И вдруг:
— Что с тобой?
Для них построили маленький домик рядом со старым, где жили отец и мать Антиды; построили специально для них прошлым летом, с комнатой и кухней в первом этаже и еще двумя комнатами наверху.
— Со мной? Ничего.
— Неправда, — сказала она, — я вижу, тебя что-то тревожит.
— Да это все из-за ученого, — сказал он. Лицо ее напоминало созревший персик.
— Что еще за ученый?
Она обняла его за шею и заставила сесть на стул, а сама устроилась у него на коленях.
Огюстен сказал:
— Ну тот, что читает книги.
А она:
— Да кто же он?
— Анзевуи.
— Ну и что?
— А то, что недолго все будет как сейчас, скоро все остановится.
— Когда скоро?
— Скоро.
Она отпрянула от него. Засмеялась. «Подумаешь, — сказала она. — Неужели ты веришь в эти бредни? Знаем мы твоего Анзевуи. Когда я была маленькою, я и еще трое — четверо девчонок отправились за цветами к празднику тела господня в Шассурский лес; а он как раз там был в это время. Ты же знаешь, он собирает травы; мы издалека увидели, как он их собирал, а он нас не заметил. Это было лет десять тому назад; о, тогда он не был таким старым, как сейчас. И борода у него не была такая длинная и белая; он был одет в общем как все, однако мы его уже тогда побаивались. Мы спрятались за деревьями. И тут чуть поодаль появилась Бригитта, ну, знаешь, старая Бригитта, но она тоже тогда еще не была такой старой, она собирала хворост. И знаешь, что сделал Анзевуи? Он позвал ее, но она побоялась к нему подойти. Он стал ее уговаривать— о, слышал бы ты, что он говорил: «Не бойся, тебя не обидят». Тогда она показала ему язык. А на нас напал такой смех, что Амбруазина Пралон даже сказала: «Тише, он нас услышит...» Он побежал за Бригиттой, она от него, она бежала быстрее... Молчи, молчи», — сказала Огюстену жена...
Она закрыла ему рот поцелуем, потому что Огюстен хотел что-то сказать. Она прижала свои губы к его губам, а потом:
— Вот что такое твой Анзевуи. Это всего-навсего человек, и к тому же не очень порядочный. Знаешь, Амбруазина Пралон была у него, и совсем недавно. Ее мучило головокружение, она говорила: «Господи, да что же это такое». А он сказал ей: «Амбруазина, у тебя был мужчина». Представляешь?! Она так смеялась, рассказывая мне о визите к Анзевуи. «Если б это только была правда, если б действительно дело было в этом». Ей ведь скоро двадцать четыре года. И он, по словам Амбруазины, не насмешничал... «Одному богу известно, хотела бы я... Но никогда не знаешь, что может случиться. .» Молчи! Молчи, — снова говорит она.
И заставила его молчать, а потом:
— Да ну их, эти истории. Он сейчас старый уже, очень старый, он скоро умрет. Он уже давно перестал платить за дом. Ему на голову течет, в один прекрасный день все рухнет… Ему, наверно, хочется поговорить о своем доме, или о нем самом, ибо дома скоро не будет.
Она говорит: «Молчи!»
И целует его в один глаз, потом в другой. И говорит: «У тебя сегодня нежная кожа, ты хорошо побрился».
И целует его в одну щеку, потом в другую.
Потом целует ниже, так что он уже не может говорить, а только трясет головой; в конце концов у него не хватает сил и головой тряхнуть.
III
Спустя некоторое время после описываемых событий навестить родителей приехал старший сын Дени Рэва: он работал на винограднике у озера. Он объявился в субботу вечером, а в воскресенье, как принято, обошел с визитом несколько семей, с которыми водил дружбу.
Среди них был и Огюстен Антид, приходящийся ему дальним родственником, Рэва предстал перед ним в два часа дня.
Его усадили и стали расспрашивать.
— Ты как добирался?
— Грузовиком от Потребительского.
— И докуда доехал?
— До Нижнего Сен-Мартена.
— Снегу не много?
— О, у них прекрасный грузовик и прекрасный водитель: итальянец. Такая машина где хочешь пройдет, в любую погоду. Но все-таки странный наш край, печальный какой-то, — говорил он.
— А как внизу?
— Здесь все серо, там — голубизна. Во время сбора винограда погода в этом году стояла великолепная. Здесь солнца нет всю зиму, а там — их два в течение всего года. Так что сами понимаете, какая разница.
Его переспросили:
— Два?
— Да, одно в небе, другое в воде.
А ему говорят:
— В воде? Как это?
— Да ведь там же озеро. А берег крутой, еще круче, чем здесь. Он похож на стенку ванны, в высоту двести метров. Земля сама собой там не удержалась бы, но они понастроили стен, одну над другой, которые землю и поддерживают. Жители тамошние обрабатывают землю мотыгой, разводят виноград; а землю, которая осыпалась, они приносят каждую зиму в корзинках наверх. Они поднимаются как бы по ступенькам лестницы и как бы парят в воздухе, потому что там всюду много воздуха. Над ними голубой воздух, напротив — голубая гора, под ними — озеро, тоже голубое. Сверху солнце припекает голову, и есть еще другое, внизу, которое припекает спину. Так что их там два, солнца-то: одно наверху, словно точечка, и другое внизу, разломанное на кусочки и разбросанное повсюду, ибо вода его раскачивает и бьет его о берег; так что они греют сразу
