в брак, который гораздо опаснее, чем самое бурное море? И каково было бы стареть? Ведь после определенного рубежа с каждым шагом в жизни мы ощущаем, как истончается лед под ногами, и видим, как то тут, то там под него проваливаются наши ровесники. К семидесяти годам продолжение существования человека становится настоящим чудом, а когда он укладывает свои старые кости в постель на ночь, вероятность не увидеть рассвет ошеломляюще высока. Однако тревожит ли это стариков? Вовсе нет. Они веселы как никогда: потягивают грог по вечерам, рассказывают пикантные истории, воспринимают известия о кончине ровесников или даже тех, кто моложе, вовсе не как зловещее предупреждение – скорее, они испытывают простодушное, почти детское удовольствие от того, что пережили кого-то еще. И хотя от любого сквозняка они могут угаснуть, словно мерцающая свеча, а упав, оступившись, – разбиться, как хрупкое стекло, их старые сердца остаются крепкими и бесстрашными. Они продолжают, смеясь, свой путь сквозь годы, в сравнении с которыми Балаклавская долина кажется такой же безопасной и мирной, как деревенская площадка для крикета в воскресный день. Можно с полным основанием усомниться (если судить лишь по степени опасности), требовалось ли Курцию[50] больше отваги, чтобы шагнуть в пропасть, чем любому девяностолетнему джентльмену, чтобы снять одежду и забраться в постель.
Воистину, достойно размышления то, с какой веселой беззаботностью человечество бодро шагает долиной смертной тени. Весь путь усеян ловушками, а в конце его нас, трепещущих перед последним часом, ждет неотвратимая гибель. И все же мы идем по этому пути, словно толпа, спешащая на скачки. Быть может, читатель помнит одну из жестоких забав возомнившего себя богом Калигулы: заманив огромное скопище праздных гуляк на свой плавучий мост через залив Байи, он, когда веселье достигло апогея, напустил на толпу преторианскую гвардию и приказал сбросить всех в море. Вот неплохая миниатюра, показывающая отношение природы к бренному роду человеческому. Каким веселым пикником кажется наша жизнь, пока она длится! И в какие бездонные воды, неподвластные ни одному пловцу, бросает нас в конце бледный Преторианец Господень!
Мы существуем лишь мгновение, пока горит спичка; едва успеваем откупорить бутылку имбирного пива, как нас поглощает землетрясение. Только подумайте, как странно, нелепо, невероятно – в лучшем и высшем смысле этого слова, – что мы так высоко ценим это имбирное пиво и так мало внимания обращаем на уничтожающую нас стихию? «Любовь к жизни» и «страх смерти» – два громких выражения, которые становятся тем менее понятными, чем больше о них размышляешь. Общеизвестный факт: огромного количества происшествий с лодками можно было бы избежать, если бы шкоты держали в руках, а не привязывали накрепко; и все же каждое Божье создание, за исключением разве что какого-нибудь педанта-моряка или сухопутного обывателя с расшатанными нервами, норовит непременно закрепить их. Какой удивительный пример человеческого легкомыслия и дерзкой отваги перед лицом смерти!
Мы запутываем себя метафизическими высказываниями, которые с благородной неуместностью вплетаем в повседневную речь. У нас нет истинного понимания смерти, мы судим о ней лишь по внешним проявлениям и некоторым последствиям для окружающих. Что же до жизни – хоть каждый из нас и имеет ее опыт, никто на земле еще не сумел подняться до таких философских высот, чтобы действительно постичь истинный смысл этого слова. Вся литература, от Иова и Омара Хайяма до Томаса Карлейля и Уолта Уитмена, – не что иное, как попытка взглянуть на удел человеческий под особым углом, что позволило бы нам перейти от размышлений о жизни к определению Жизни. И мудрецы предлагают нам лучшее, на что они способны, утверждая, что она – пар, появляющийся на малое время, или театральное действо, или нечто, сотканное из той же материи, что и сны. Философия в строгом ее понимании веками трудилась над тем же вопросом; бесчисленные лысые головы столетиями качались в раздумьях, а горы слов громоздились друг на друга в бесконечных сухих, недоступных пониманию фолиантах, пока наконец она не представила нам с гордостью свой скромный вклад: жизнь есть постоянная возможность ощущений. Воистину блестящий результат! Человек вполне может любить говядину, охоту или женщину, но уж точно не постоянную возможность ощущений! Он может бояться пропасти, дантиста, рослого врага с дубиной или даже гробовщика, но точно не абстрактной смерти. Мы можем жонглировать словом «жизнь» во всех его многочисленных смыслах, пока не устанем от этой игры; мы можем рассуждать с точки зрения всех философий мира, но один факт остается неизменным – мы не любим жизнь настолько, чтобы заботиться о ее сохранении; строго говоря, мы вовсе не любим жизнь – мы любим жить.
Даже самый беспечный человек не чужд некоторой доле предусмотрительности; ничей взор не прикован всецело к текущему мгновению; и хотя мы все рассчитываем на крепкое здоровье, ясную погоду, хорошее вино, увлекательные занятия, любовь и самоуважение, сумма этих ожиданий едва ли складывается в общую картину жизненного пути и его возможного завершения; причем те, кто лелеет эти надежды с особой пылкостью, менее всего пекутся о собственной безопасности. Глубокий интерес к превратностям нашего бытия, острое наслаждение пестрой тканью человеческих переживаний скорее подталкивают к тому, чтобы пренебречь предосторожностями и рискнуть головой ради пустяка. Ведь, право же, любовь к жизни куда сильнее в альпинисте, карабкающемся по крутому склону, или в охотнике, лихо перемахивающем верхом через высокую изгородь, нежели у создания, сидящего на диете и вышагивающего отмеренное расстояние ради укрепления здоровья.
Стороны этого спора обрушивают друг на друга потоки пустой болтовни: суровые проповедники низводят жизнь до размеров похоронной процессии, настолько короткой, что это даже звучит непристойно; а унылые безбожники тоскуют по могиле, словно по непостижимо далекому миру. И те и другие, должно быть, немного стыдятся своих речей всякий раз, когда придвигают свои стулья к обеденному столу. Воистину, сытная трапеза и бутылка вина – вот лучший ответ на большинство ученых трактатов по этому вопросу. Когда сердце человека согревается от вкушения яств, вся софистика испаряется, уступая место умиротворенному созерцанию. Даже если смерть стучится в дверь, подобно статуе Командора, нам не до нее; у нас, слава Богу, есть дела поважнее, так что пусть себе стучится. По всему миру непрестанно звонят погребальные колокола. Каждый час кто-то расстается со своими горестями и восторгами. И для нас самих ловушка уже расставлена. Но мы так любим жить, что у нас не остается времени предаваться страху смерти. Жизнь – это медовый месяц для всех нас, пусть и недолгий. Неудивительно, что мы всецело отдаемся нашей пылкой невесте: страстям, почестям, ненасытному любопытству разума, наслаждению красотами природы и гордости за ловкость собственного тела.
Все мы ценим ощущения, но заботиться
