стране больше, но людей оценивают лишь числом исключительно в политических конституциях. Адмиралы же типичны в полном смысле этого слова. Они показывают нам блестящие примеры доблести, причем такой, какой в определенной мере обладают большинство англичан; и, восхищаясь их жизнями, мы переживаем своего рода апофеоз нас самих. Почти каждый в нашей стране, за исключением гуманистов и тех немногих, чья юность была омрачена чрезмерно эстетическим воспитанием, способен понять адмирала или боксера и посочувствовать им. Я вовсе не стремлюсь ставить в один ряд Бенбоу и Тома Крибба, но, поверьте, у многих завсегдатаев питейных заведений они вызывают примерно одинаковое восхищение. Рассказ о Германике и орлах или о Регуле, вернувшемся в Карфаген, скорее всего, заставит их задремать; но заведи разговор о Гарри Пирсе и Джеме Белчере или о Нельсоне и Ниле, и они отложат трубки, чтобы послушать. У меня есть томик «Боксианы», на форзацах которого юный поклонник бокса вел хронику примечательных событий и некролог великих мужей. Там благоговейно отмечены даты кончины жокеев, яхтсменов и боксеров – Джонни Мура с Ливерпульского ринга; Тома Спринга, пятидесяти шести лет; «Пирса Игана – старшего, автора “Боксианы” и других спортивных произведений» – и среди них герцог Веллингтон! Если бы Бенбоу жил во времена этого летописца, неужели его имя не пополнило бы этот славный список? Короче говоря, не все мы испытываем горячее расположение к Уэсли или Лоду[57], не всем по душе «Потерянный рай» Мильтона, но существуют определенные общие чувства и характерные черты, заставляющие нацию ощущать родство. Еще совсем недавно каждый, от Хэзлитта и Джона Уилсона до слабоумного создания, нацарапавшего свой реестр на форзацах «Боксианы», испытывали более или менее хорошо скрываемое удовлетворение от подвигов боксеров. И подвиги адмиралов пользуются той же популярностью, находя отклик во всех слоях общества. Их слова и деяния будоражат английскую кровь, словно звук трубы; и если Индийская империя, лондонская торговля и все видимые знаки нашего величия канут в Лету, мы все равно оставим после себя нерушимый памятник тому, кем мы были, в этих словах и деяниях английских адмиралов.
Дункан стоял на якоре близ Текселя на своем флагманском корабле «Венерейбл», имея в распоряжении всего лишь еще одно судно, когда пришла весть, что весь голландский флот выходит в море. Он велел капитану Хотэму встать на якорь подле него в самом узком месте пролива и биться до последнего, пока их корабли не пойдут ко дну. «Я замерил глубину, – добавил он, – и, когда “Венерейбл” затонет, мой флаг все равно будет развеваться над водой». И заметьте, речь идет не о каком-нибудь полуголом викинге доисторических времен, а о шотландском парламентарии, знакомом с трудами античных авторов, вооруженном подзорной трубой, при огромной треуголке и в добротном фланелевом исподнем.
Движимый тем же духом, Нельсон вошел в Абукирский залив под шестью флагами – чтобы никто не подумал, будто он сдался, даже если в сражении собьют пять из них. И ему непременно нужно было выставить напоказ все свои четыре звезды на адмиральском мундире, словно он нарочно подставлялся под пули снайперов. «Я заслужил их с честью, – отвечал он на все возражения, – с ними и умру». Последнее он добавлял с благородным презрением к доводам рассудка. Капитан Дуглас с «Ройял Оук», когда голландцы подожгли его корабль на Темзе, отправил команду на берег, а сам предпочел сгореть вместе с ним, не желая оставлять пост без приказа. А в это самое время, надо думать, Веселый Король развлекался с придворными дамами, гоняясь за мотыльком вокруг обеденного стола.
Когда Рэли вошел в гавань Кадиса и все форты и корабли разом обрушили на него шквал огня, он счел недостойным палить из пушек и ограничился лишь дерзким сигналом боевых труб. Такая бравада мне милее, чем самые мудрые планы, призванные обеспечить победу; она идет от сердца и к сердцу обращена. Господь создавал героев и более доблестных, но не было еще джентльмена совершенней, чем Уолтер Рэли. И подобно тому, как наши адмиралы, полные героических суеверий, любили сражаться с помпой и бахвальством, так и к самой битве они испытывали непреодолимую страсть, обхаживая войну как прекрасную даму.
Когда под стенами Кадиса граф Эссекс узнал о решении начать атаку, он швырнул свою шляпу в море. Так школьник встречает весть о неожиданной отмене занятий; но здесь перед нами был бородатый и баснословно богатый мужчина, которому только что позволили рискнуть жизнью. Бенбоу, потеряв ногу, не мог смирно лежать на койке; его пришлось поднять на палубу в корзине, чтобы он мог руководить боем и воодушевлять сражающихся. Я сказал, что они относились к войне как к прекрасной даме; впрочем, думаю, немногие из нас продолжали бы добиваться своих возлюбленных при подобных обстоятельствах.
Троубридж посадил «Калоден» на мель и не смог принять участия в битве у Нила. «Достоинства этого корабля и его доблестного капитана, – писал Нельсон в Адмиралтейство, – слишком хорошо известны, чтобы мои слова могли к ним что-нибудь добавить. Его несчастье было велико – он сел на мель, в то время как его более удачливые товарищи упивались всепоглощающим счастьем битвы». Выражение весьма примечательное – оно как нельзя лучше описывает всю эту породу английских адмиралов, великодушных и высокопарных. Для Нельсона «упиваться всепоглощающим счастьем» означало отправить на тот свет пять тысяч пятьсот двадцать пять себе подобных и быть раненным в голову картечью. Вот его слова во время битвы при Копенгагене: «Ядро попало в грот-мачту, и во все стороны полетели щепки. Он с улыбкой заметил, обращаясь к одному из своих офицеров: “Жаркая работенка, и любой из нас может отправиться на тот свет в любой миг”. А затем, внезапно остановившись у трапа, добавил с чувством: “Но, заметьте, я не променял бы эту долю ни на какую из тысяч других”».
Позвольте рассказать еще одну историю, недавно прославленную в одной из прекраснейших баллад на английском языке[58]. Спешу заверить читателя, что я сочинял свой скромный прозаический пересказ, не подозревая о намерении великого барда даровать Гренвиллу бессмертие. Сэр Ричард Гренвилл был вице-адмиралом под началом лорда Томаса Говарда и в 1591 году вместе с английской эскадрой находился у Азорских островов. Он снискал славу безжалостного тирана в обращении со своей командой: угрюмый, наводивший ужас человек. Рассказывали, что за пиршественным столом он, забавы ради, грыз винные бокалы, пока кровь не начинала течь у него изо рта.
Когда испанский флот в пятьдесят вымпелов появился в пределах видимости англичан, корабль Гренвилла, «Ривендж», последним снялся с якоря и оказался окружен испанцами. У него оставалось два выхода: либо попробовать удрать от неприятеля, либо прорываться сквозь одну из его эскадр. Первый
