Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

Мэгги дрожала всем телом, но ответила даже без намека на страх:

– Это ты всегда был эгоистом и думал только о себе. На сей раз я полагала, ты поступишь как мужчина и сможешь показать себя с другой стороны, но нет: твое «я» всегда было превыше всего.

– О, Мэгги! Как ты можешь быть такой бессердечной? – рыдая и заламывая руки, взмолилась миссис Браун.

– Мама, слишком часто я слышу ваши упреки, что много думаю о себе, но на сей раз я думала только о Фрэнке. Он любит меня. Его сердце будет разбито, если я напишу ему такое письмо, о котором просит мистер Бакстон, если оттолкну от себя без объяснения причин.

– Он тебя любит! – насмешливо протянул Эдвард. – Любовь разобьет ему сердце! Что за наивные мечты! Кто сказал тебе, что он испытывает именно такие чувства? Откуда ты это знаешь?

– Просто знаю, потому что я люблю его точно так же, – тихо, но твердо ответила Мэгги. – Мне не нужны никакие доказательства. Я просто верю ему и не имею права причинять такую ужасную боль. Сердце подсказывает мне, что, если я сделаю так, как хочет мистер Бакстон, это убьет Фрэнка.

Слова Мэгги звучали искренне и бесхитростно, а сама она держалась по-детски спокойно и бесстрашно. Исполненные ярости взгляды Эдварда не имели над ней власти, и его неистовство буквально на глазах превращалось в трусость, как и этим утром. Тут миссис Браун подошла к дочери, взяла за руку дрожащими ладонями и взмолилась:

– Мэгги, только ты можешь спасти Эдварда. Знаю, я не любила тебя так, как следовало бы, но я исправлюсь, если напишешь то, о чем так просил тебя мистер Бакстон. Подумай! Возможно, мистер Фрэнк не поверит твоему письму, приедет повидаться с тобой и все закончится хорошо, но Эдвард все же будет спасен. Это всего лишь слова на бумаге, и тебе вовсе не нужно придерживаться написанного.

– Верно! – воскликнул Эдвард. – Ты вполне можешь сказать, что письмо было написано по принуждению, а мы это подтвердим. И если Фрэнк действительно тебя любит, то сделает все, чтобы ты передумала.

– Нет! – решительно покачала головой Мэгги. – Если я напишу такое письмо, мне придется следовать написанному. Я не пойду против своей совести. Эдвард, я готова отказаться от замужества, уехать из дому, поселиться рядом с тобой и навещать, когда смогу. Я посвящу свою жизнь тебе, если тебя посадят в тюрьму. Мы уедем вместе с мамой, если понадобится… Я сделаю ради тебя все, что в моих силах, но этого сделать не могу.

– В таком случае я ухожу! – заявил Эдвард. – Как я хочу, чтобы на своем смертном одре ты вспомнила день, когда отказала в просьбе своему единственному брату. И мечтаю оказаться рядом, когда будешь просить у меня прощения перед тем, как испустить последний вздох, чтобы отказать тебе в последней просьбе.

– Подожди! – Мэгги порывисто поднялась со своего места. – Эдвард, не проклинай меня такими ужасными словами. Мама, умоляю, останови его, спрячь – сделай все, чтобы его никто не нашел. А я попытаюсь ему помочь.

Мэгги выбежала из дому, прежде чем брат и мать успели сказать хоть слово или попытаться ее остановить.

Когда девушка шагала по дороге, ведущей в Комбхерст, слезы струились по ее щекам и сливались со струями дождя. Нет, ему не следовало так говорить: ведь они вместе росли, всегда были как одно целое.

И все же она упорно шагала по густым мокрым зарослям вереска, а увидев направлявшегося ей навстречу мистера Бакстона, ускорила шаг. Дождь прекратился, и сквозь тучи начал пробиваться бледно-желтый лучик солнца. Мэгги остановилась, иначе мистер Бакстон попросту прошел бы мимо, не обратив на нее внимания, поскольку не ожидал ее здесь встретить, и, внезапно успокоившись, с достоинством взглянула на стоявшего перед ней мужчину.

– Вам не стоит идти к нам: там и так слишком много горя. Давайте отойдем к тем пихтам, и, если вы не против, поговорим.

– Надеюсь, ты обдумала мои слова и готова сделать то, о чем я тебя попросил.

– Нет! Я долго думала, совершенно позабыв о себе, хоть меня и назвали эгоисткой. Прежде чем принять решение, я помолилась. Полагаю, истово молиться и думать при этом только о себе, попросту невозможно. Я не могу так поступить с Фрэнком. Знаю: поступок моего брата навлек позор и на меня, – и если Фрэнк сочтет необходимым из-за этого взять свои слова обратно, значит, так тому и быть. Я безропотно приму любое его решение, но только его, не ваше. К тому же я не считаю себя вправе сделать то, о чем вы меня просите.

От волнения перехватило дыхание, и Мэгги замолчала.

– Мне очень жаль, – холодно начал мистер Бакстон. – Значит, придется действовать по закону. Я бы очень хотел избавить своего сына от боли, которую ему непременно причинит правда, и отказался бы выдвигать обвинения против твоего брата, несмотря на все его бесстыдство и неблагодарность. А теперь я начну действовать в соответствии с советом своего управляющего и отдам твоего брата под суд, невзирая на дружбу с вашим отцом.

Мистер Бакстон развернулся, намереваясь уйти. Он держался так холодно и решительно, что Мэгги на мгновение оробела, но потом все же коснулась его руки.

– Мистер Бакстон, вы не можете исполнить свою угрозу, я знаю. Только задумайтесь! Мой отец был вашим добрым другом. Даже если поведение Эдварда запятнало память о вашей дружбе, нельзя же помнить об этом его проступке вечно. Если сейчас вы сделаете то, чем угрожаете, то потом, когда ваша жизнь начнет постепенно угасать, представая перед мысленным взором чередой смутных событий и давая пищу для размышлений, вспомните дни своей юности, а также сына одного из своих друзей. Да, он в минуту слабости поступил дурно, но это скорее слабость, нежели порок. А вот если вы отправите его в тюрьму, он станет по-настоящему порочным. Господь милостив… мы даже не знаем насколько. О, сэр, я так уверена, что вы тоже сможете смилостивиться и дать моему брату – моему бедному грешнику брату – шанс, что расскажу вам все. Я взываю к вашему состраданию, ибо Эдвард сейчас дома – несчастный и отчаявшийся, – а моя мать слишком потрясена, чтобы понять, какое нас постигло несчастье. Мы действительно очень несчастны из-за обрушившегося на нас позора.

Пока Мэгги говорила, поднялся сильный ветер, пронесся над верхушками пихт, и они задрожали от его порывов, а потом застонали, словно дух Ариэля