они не выглядят откровенно живописно или не располагают к легкому подражанию, – не стоят детского внимания и, как говорится, не укладываются в голове.
Не будь этого постоянного подражания, можно было бы подумать, что дети откровенно нас презирают или видят в нас лишь существ, наделенных грубой силой и такой же грубой глупостью; что они снисходят до жизни среди нас в вынужденном повиновении, точно философ при варварском дворе. Порой они выказывают такое величественное пренебрежение, что просто дух захватывает. Помню, как однажды, когда я корчился и стонал от боли, в комнату вошел юный джентльмен и как ни в чем не бывало спросил, не видел ли я его лук со стрелами. Мои стоны его ничуть не обеспокоили – он принял их как еще одно проявление необъяснимого поведения взрослых, с которым приходится мириться; и, как рассудительный юный джентльмен, он не стал попусту тратить удивление на подобные вещи. Этих взрослых, столь равнодушных к разумным удовольствиям и даже враждебных к чужим разумным удовольствиям, он принимал без осмысления и без жалоб – так же, как все мы принимаем устройство мироздания.
Мы, взрослые люди, можем мысленно рассказывать себе истории, наносить и отражать удары, пока не зазвенят щиты, скакать во весь опор, жениться, терпеть поражения и умирать – и все это, спокойно сидя у камина или лежа в постели. Именно этого ребенок делать не может или по крайней мере не станет делать, если найдется хотя бы какое-то иное занятие. Ему нужны живые актеры и театральный реквизит. Когда в его истории дело доходит до сражения, он должен встать, добыть что-нибудь наподобие меча и затеять бой с каким-нибудь предметом мебели, пока не выбьется из сил. Когда нужно мчаться, чтобы доставить королевское помилование, он оседлает стул, пришпоривая и погоняя его с таким неистовством, что гонец прибудет если не в лошадиной крови с головы до ног из-за шпор, то уж точно пунцовый от скачки. Если в его истории герой падает со скалы, ему придется самолично вскарабкаться на комод и во плоти упасть плашмя на ковер, прежде чем воображение будет удовлетворено.
Оловянные солдатики, куклы – словом, все игрушки принадлежат к той же категории и служат той же цели. Ничто не может поколебать веру ребенка; он принимает самые неуклюжие замены и способен переварить самые кричащие несообразности. Стул, который он только что осаждал, точно крепость, или отважно разил, будто дракона, уносят, чтобы усадить утреннего гостя, – а ему хоть бы что; он способен битый час сражаться с неподвижным угольным ларем; посреди волшебного сада он может без малейшего содрогания наблюдать, как садовник деловито выкапывает картошку к обеду. Он умеет не замечать все, что не вписывается в его сказку; он просто отводит глаза – с той же непринужденностью, с какой мы зажимаем нос в зловонном переулке.
И оттого, хоть пути детей и взрослых ежедневно пересекаются в сотне мест, они никогда не идут в одном направлении и даже не находятся в одной плоскости. Так телеграфные провода пересекают большую дорогу; или так художник-пейзажист и коробейник могут забрести в одну местность, но при этом обитать в совершенно разных мирах.
Люди, наблюдая подобные картины, восторженно рассуждают о силе детского воображения. Однако тут есть о чем поспорить. В некотором смысле фантазия ребенка довольно приземлена. Именно взрослые сочиняют детские истории; все, что делают дети, – это ревностно придерживаются текста. Одна из дюжины причин, почему «Робинзон Крузо» так любим юношеством, заключается в том, что книга идеально соответствует их уровню в этом отношении; Крузо вечно приходилось что-то изобретать на ходу и, если можно так выразиться, играть в самые разные ремесла. К тому же книга полна описаний инструментов – а ведь ничто так не завораживает ребенка. Молотки и пилы относятся к той области жизни, которая самой своей сутью требует подражания. Детская лирическая драма (восходящая, не иначе как к древнейшим образцам Феспия[70]), где ремесла рода человеческого представляются по очереди под неизменный припев «Морозным ранним утром»[71], служит прекрасным примером художественного вкуса детей.
И эта нужда в открытом действии и живых участниках выдает изъян детского воображения, мешающий ребенку разыгрывать свои истории в уединении собственного сердца. Ему еще недостает знаний о мире и людях. Его опыт неполон. Та костюмерная и бутафорская, что зовется памятью, столь скудно оснащена, что без внешней подмоги он может составить лишь немногие сочетания и разыграть, к своему удовольствию, лишь немногие сюжеты. Он пребывает на стадии опытов; он не уверен, каково бы ему пришлось в тех или иных обстоятельствах; чтобы убедиться, ему нужно подойти к переживанию всего на практике так близко, как только позволяют его возможности.
Итак, будущие герои упражняются с деревянным мечом, а будущие матери осваивают свою благородную роль, заботясь о спеленатом обрубке дерева. Сейчас это может казаться забавным; но те же самые люди и те же самые помыслы, оказавшись вскоре на подмостках жизни, заставят вас рыдать и трепетать. Ведь дети думают те же думы и грезят теми же грезами, что и мужчины, впервые отпустившие бороду, и девушки на пороге замужества. Никто не превзойдет их в романтизме. Славу и честь, любовь юношей и материнскую любовь, удовольствие коммерсанта от удачной сделки – все это и многое другое они предвосхищают и репетируют в часы игр.
На нас же, ушедших дальше и уже всерьез имеющих дело с нитями судьбы, они лишь изредка бросают взгляд, чтобы уловить подсказку, пример для своих лицедейских забав. Двое детей, играющих в солдатиков, гораздо интереснее друг другу, чем настоящие обладатели алых мундиров, которым оба усердно подражают. Это, пожалуй, самая большая странность. «Искусство ради искусства» – вот их девиз, а деяния взрослых интересны лишь как затравка для игры. Ни Теофиль Готье, ни Флобер не могли бы взирать на жизнь более равнодушно или ценить копию выше подлинника; они разыгрывают казнь, сцену у смертного одра или похороны юноши из Наина[72] с полнейшей беззаботностью.
Подлинное соответствие игре, конечно, следует искать не в сознательном искусстве, которое, пусть и берет начало в игре, само по себе вещь отвлеченная, безличная и во многом зиждется на философских материях, недоступных детскому разумению. Напротив, когда мы строим воздушные замки и воображаем себя главными героями собственных романов, мы возвращаемся к духу наших первых лет. Однако есть причины, почему в нашем возрасте этот дух уже не столь отраден.
Теперь, впуская этот личный элемент в свои мысленные странствия, мы склонны предаваться тягостным и горьким воспоминаниям о старых ранах. Наши грезы уже
