Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

– Обещай мне это, Сьюзен, ладно? Я умру спокойно, если ты о нем позаботишься. Он совсем не такой, как другие. Порой раздражает отца, хотя, я думаю, отец сделается с ним поласковее, когда меня не станет… И, Сьюзен, вот еще что. Я об этом помалкивала, чтобы малыша не сочли ябедой, и только утешала его. Он иногда досаждает Майклу, и тот его уже поколачивал. Я не хотела поднимать шум – но он такой слабенький! Одно твое слово, Сьюзен, – и Майкл его не обидит.

Бледное лицо Сьюзен мгновенно залилось румянцем: впервые кто-то открыто признал ее влияние на Майкла, – и сквозь торжественную печаль этой минуты пробился луч радости. Мать изнурила себя долгим разговором и впала в тяжкое бессилие. Ее речь утратила связность, но, когда муж и дети собрались у ее постели, взяла ручку малыша Уилла, вложила в руку Сьюзен и посмотрела на дочь умоляющим взглядом. Сьюзен обняла мальчика, прижалась головой к его маленькой кудрявой макушке и поклялась про себя, что заменит ему мать.

С этого момента она стала для брата всем. Сьюзен оказалась для него более живой и веселой спутницей, чем мать, благодаря кипучей энергии, а может, самобытному нраву, который часто побуждал ее действовать нетривиальным образом. Она оставалась нежна с малышом Уиллом, будучи резкой и порывистой с остальными – особенно с Майклом, – ибо интуитивно чувствовала, что, лишившись защиты матери, должна сохранять собственное достоинство и не позволять возлюбленному видеть, как сильно он завладел ее сердцем. Майкл называл ее безжалостной и жестокой, уходил, а она тихо улыбалась про себя, когда он поворачивался спиной: удивительно, что он совсем не догадывается, как сильно его любят. В отличие от Сьюзен, которая обладала всего-навсего миловидной внешностью, Майкл был поразительно красив – им восхищались все девушки на много миль вокруг – и, как настоящий деревенский щеголь, знал себе цену, кичился своей внешностью. Он был вторым сыном в семье – старшему, конечно, отойдет ферма «Высокий ручей», – но для Майкла в Кендал-банке скопилась вполне приличная сумма. Когда сбор урожая подошел к концу, Майкл отправился учиться танцам в часовню Лэнгдейл и по вечерам, если бывал в настроении, отплясывал на каменном полу кухни в «Тисовом уголке», к тайному восхищению Сьюзен. Сама она танцевать не умела и вечно насмехалась над ним, следуя правилу, которое для себя установила: держать дистанцию, пока он живет с ней под одной крышей. Как-то вечером, обиженный одним из ее дерзких замечаний, Майкл сидел в углу у камина и, положив руки на колени и склонив голову, лениво глядел на дрова, наслаждаясь отдыхом после тяжкого трудового дня. Сьюзен умостилась на длинном низком подоконнике среди горшков с геранью, пытаясь поймать последние косые лучи осеннего солнца, и заканчивала подшивать воротник рубашки для Уилла. Мальчик вытянулся на каменных плитах по другую сторону очага, время от времени тыкая горящие дрова длинной ореховой палкой и высекая их них сверкающие искры.

– И что тебе за польза от того, что ты умеешь танцевать рил на троих? – спросила Сьюзен, с неодобрением взглянув на Майкла, который как раз расхваливал свое мастерство. – Помогает ли это пахать, жать или хотя бы лазить по скалам за вороньими гнездами? Будь я мужчиной, мне было бы стыдно признаваться в такой изнеженности.

– На месте мужчины ты бы с радостью делала все, чтобы заслужить восхищение хорошеньких девушек.

– А, так дело в красивых девушках? Ох, Майкл, будь я мужчиной, я бы вела себя по-другому!

– И как же? – спросил он после паузы, тщетно ожидая, что она продолжит свою мысль. Ответа не последовало. – Нет, лучше бы тебе не становиться мужчиной, Сьюзи: ты была бы слишком суровой и упрямой.

– Значит, по-твоему, я суровая и упрямая? – спросила она с деланым безразличием, но не без нотки раздражения. Чуткое ухо Майкла уловило перемену.

– Нет, Сьюзи! Иногда ты бываешь своенравной, и это неплохо. Не люблю бесхарактерных особ. В танцевальный класс ходит одна девчонка – очень красивая, но ни рыба ни мясо. Ее глаза никогда не мечут молнии, как твои, когда ты расстроена: так и сверкают по всей кухне, словно у кошки в темноте. Будь ты мужчиной, от таких взглядов мне сделалось бы не по себе, а так они мне даже нравятся, поскольку…

– Поскольку – что? – спросила она, вскидывая глаза, и заметила, что Майкл подкрался совсем близко.

– Поскольку в моих силах все исправить! – воскликнул он, внезапно целуя ее.

– Ты так думаешь? – вскричала Сьюзен, вырываясь из его хватки и задыхаясь от ярости. – Вот тебе, чтоб не переоценивал свои силы!

И она довольно чувствительно стукнула его по уху. Молодой человек вернулся на свое место, растерянный и сердитый. Сьюзен уже ничего не разглядела бы, даже если бы у нее не пылало лицо и не темнело в глазах; она снова уселась в ту же позу, сгорбившись над рубашкой и делая вид, что продолжает шить.

– Элинор Хебтуэйт, может, и тупица, зато… Черт бы тебя побрал, парень! Ты что творишь? – вскричал Майкл, когда в него отлетел большой кусок горящего дерева, в который случайно ткнул Уилли. – Ах ты, ротозей неуклюжий, вот я тебя проучу!

И парой крепких пинков он отправил хнычущего мальчика на кухню. Когда гнев немного утих, он увидел перед собой Сьюзен. Ее лицо, освещенное снизу пламенем камина, выглядело странно и даже пугающе.

– Знаешь, Майкл, – прошипела она, – этот малыш, конечно, сирота, но он не одинок!

– Его и родной отец поколачивает, а я чем хуже? Он мне все лицо обжег! – оправдывался Майкл, прижимая ладонь к щеке, словно испытывал боль.

– Отец есть отец, кто ему запретит. Но даже если ребенок тебя обжег, то сделал это нечаянно, не нарочно. А ты пнул его за это так, что, дай Бог, если не сломал ребра!

– Да все с ним в порядке – вон как воет. Других мальчишек можно и покрепче пнуть, так они разве что пошлют тебя ко всем чертям, а этого только тронь – тут же вопит как резаная свинья, – угрюмо ответил Майкл.

Сьюзен вернулась на подоконник и минуту-другую рассеянно смотрела на плывущие облака, пока глаза ее не наполнились слезами. Затем она встала и направилась к двери, ведущей на заднюю кухню, но не успела дойти, как сзади раздался