представила все дело так, будто это я заставил ее сюда перебраться и это я виноват в том, что ей здесь так паршиво. Затеяла названивать мне и причитать, как все ужасно. «Внушение комплекса вины», – вот как назвала это Джилл. Мама ворчала, что автобусы у нас ходят как попало, а водители все хамы. А какая публика в клубе для престарелых – она, знаете ли, не в казино пришла. «Провались они все пропадом, – бурчала она, – вместе со своими дурацкими колодами карт». Продавцы в супермаркете не улыбаются, механикам в автосервисе дела нет ни до нее, ни до ее машины. А с ее домохозяином Ларри Хэдлоком и вообще все понятно. Она прозвала его Король Ларри. «Он считает, что, раз у него есть пара сараев для сдачи внаем и немного денег, он может перед всеми задирать нос. Глаза бы мои его не видели!»
В августе, когда она приехала, ей у нас было слишком жарко, а в сентябре зарядили дожди. Несколько недель лило почти без остановки. В октябре похолодало. В ноябре и декабре шел снег. Но уже задолго до этого мама заладила хаять всё и всех и скоро так меня этим достала, что я наконец сказал ей, что больше не намерен ее выслушивать. Она заплакала, я ее утешил и подумал, что на этом все кончится. Но через несколько дней она снова завела ту же волынку. Перед самым Рождеством позвонила спросить, когда я приеду ее поздравлять и дарить подарки. Сама она, по ее словам, елку не наряжала и не собирается. А следующие ее слова были и того хуже. Она сказала, что, если погода не улучшится, она покончит с собой.
– Не дури! – рявкнул я.
– А я всерьез, сынок, – ответила она. – В гробу я видела этот городок, только оттуда и готова на него смотреть. Мне тут у вас осточертело. Не знаю, зачем я сюда переехала. Поскорее бы помереть, чтобы больше не мучиться.
Я помню, что молчал в трубку и смотрел на мужика, который сидел на столбе и чинил проводку. На голову ему падал снег. Как раз в этот момент он наклонился, держал его только страховочный пояс. А вдруг упадет, подумал я. Я понятия не имел, что говорить дальше. Но надо же что-то сказать. Чувства у меня были совсем не сыновние, в таких и признаваться-то стыдно.
– Ты моя мать, – выдал я наконец. – Чем я могу тебе помочь?
– Да уж чем тут поможешь, сынок, – вздохнула она. – Было время, когда можно было помочь. А теперь уж поздно. Я так надеялась тут прижиться. Думала, мы будем ездить на пикники и выбираться за город. Да какое там. Тебя не дозовешься. Вы всё работаете, и ты, и Джил. Дома тебя никогда нет. А если дома, у вас вечно телефон занят. Я тебя совсем не вижу.
– Это неправда, – вставил я.
Это и было неправдой. Но она продолжала, будто и не слышала. Может, действительно не слышала:
– И потом, здешняя погода для меня просто смерть. Жуткая холодина. Ты не мог предупредить, что у вас тут Северный полюс? Я бы тогда ни за что не приехала. Я хочу назад в Калифорнию, сынок. Там хоть есть куда пойти. А у вас тут такая тоска. В Калифорнии вокруг люди. Там хоть друзья есть, которые мною интересуются. А тут всем наплевать. В общем, я теперь только об одном молюсь – дотянуть до июня. Если я столько проживу, если до июня не окочурюсь, уеду отсюда навсегда. Такого гнусного места мне еще не попадалось.
Что на это скажешь? Я не знал, что сказать. Даже погоду обсуждать не имело смысла. Мама завелась бы еще сильнее. Мы попрощались и повесили трубки.
Другие люди, как приходит лето, отправляются в отпуск, а моя мама меняет место жительства. Началось это много лет назад, так вышло, что отец потерял работу. Когда это случилось – его уволили, – они продали дом, будто так оно и надо было, и двинулись туда, где, как им казалось, будет получше. Выяснилось, что и там тоже ничего хорошего. Они переехали снова. Потом еще и еще. Они жили в съемных домах, квартирах, трейлерах, даже в мотелях. Они не прекращали переезжать, и с каждым переездом багажа у них становилось все меньше. Пару раз они оказались в городке, где я тогда жил. Они ненадолго застревали у нас с женой, а потом отправлялись дальше. Чем-то это напоминало миграцию животных, только в их случае происходило совершенно бессистемно. Они переезжали год за годом, иногда даже выбираясь за пределы штата, – им казалось, там трава зеленее. Но по большей части они держались в границах Северной Калифорнии. Потом папа умер, и я понадеялся, что мама бросит кочевать и где-нибудь осядет. Не тут-то было. Она продолжала переезжать. Я предложил ей сходить к психиатру. Даже пообещал за это заплатить. Она и слышать не захотела. Вместо этого собрала вещи и переехала подальше. Я тогда совсем дошел до ручки, иначе и не заикнулся бы о психиатре.
Мама вечно то складывает, то раскладывает вещи. Ей случалось переезжать по два-три раза в год. Она всегда поносила то место, откуда уезжает, и расхваливала то, куда направляется. Ее почта терялась, пенсионные чеки присылали не по адресу, и она часами писала письма, пытаясь со всем этим разобраться. Случалось, она выезжала из квартиры, перебиралась в соседний дом, а потом, через месяц, возвращалась в старый, только на другой этаж, с другим видом из окна. Вот почему, когда она намылилась сюда, я заранее снял ей домик и проследил, чтобы его обставили по ее вкусу.
– Она без этих переездов сразу умрет, – сказала Джилл. – Ей просто незачем будет жить. Это у нее, видимо, такой странный способ получать от жизни удовольствие.
Насчет удовольствия – не знаю, но Джилл боится, что моя мать впадает в маразм. Мне тоже так кажется. Но как сообщить такое собственной матери? И если это так, что мне-то делать? Маразм не помешает ей задумать следующий переезд, а там и переехать.
Когда мы подъезжаем, она уже ждет у задней двери. Ей семьдесят лет, голова седая, оправа очков вся в стразах, за всю жизнь не болела ни дня. Она обнимает Джилл, потом меня. Глаза блестят, как будто она выпила. Только она не пьет. И не пьет уже давно, с тех пор как папа завязал со спиртным. Пообнимавшись, мы входим в дом. Время около пяти вечера. Я почуял запах из кухни
