и вспомнил, что с утра ничего не ел. Запал у меня кончился.
– Очень есть хочется, – говорю я.
– Как вкусно пахнет, – говорит Джилл.
– Надеюсь, не только пахнет, – говорит мама. – Надеюсь, курица протушилась. – Она снимает крышку со сковородки и накалывает куриную грудку вилкой. – Терпеть не могу полусырую курицу. Кажется, готово. Давайте садитесь. Куда хотите. Никак не привыкну к этой плите. Конфорки слишком быстро нагреваются. Не люблю электрических плит и никогда не любила. Сбрось эти тряпки со стула, Джилл. Живу тут как форменная цыганка. Слава богу, скоро это кончится. – Она замечает, что я ищу пепельницу. – У тебя за спиной, – говорит она. – На подоконнике, сынок. Пока ты не сел, налей-ка нам пепси-колы. Придется пить из бумажных стаканов. Надо было вам сказать, чтобы принесли стаканы. Пепси холодная? Льда у меня нет. Эта морозилка ничего не морозит. Она просто никуда не годится. Мороженое превращается в кисель. В жизни у меня не было такой паршивой морозилки.
Она перекладывает курицу на блюдо и ставит блюдо на стол вместе с фасолью, капустным салатом и белым хлебом. Потом осматривается, проверить, не забыла ли чего. Соль и перец!
– Садитесь, – командует она.
Мы подвигаем стулья к столу, Джилл достает из пакета тарелки и передает всем по кругу.
– А где вы будете жить, когда переберетесь назад? – спрашивает она. – Уже подыскали место?
Мама накладывает Джилл курицы и говорит:
– Я написала своей бывшей домохозяйке. Она ответила, что у нее есть для меня недурная квартирка на первом этаже. Совсем близко от автобусной остановки, вокруг полно магазинов. Рядом банк и «Сейфуэй». Прекрасное место. Сама не пойму, зачем я оттуда уехала.
Договорив, она накладывает себе салата.
– Почему, правда, вы оттуда уехали? – интересуется Джилл. – Раз уж там так замечательно и вообще.
Она берет со своей тарелки куриную ножку, разглядывает ее, откусывает кусочек мяса.
– Я сейчас скажу почему. В соседней квартире жила старуха-алкоголичка. Пила с утра до ночи. А стены там такие тонкие, я целый день слышала, как она грызет кубики льда. Ходить она могла только с ходунками, но ее это не останавливало. И вот я с утра до ночи слушала, как эти ходунки все скрипят, все скрипят по полу. И дверца морозилки хлопает. – Мама качает головой, вспоминая, с чем приходилось мириться. – Пришлось оттуда уехать. И скрипит, и скрипит, и так целый день. Я там чуть не рехнулась. Невозможно так жить. На этот раз я сказала домоуправу – чтобы никаких алкоголиков по соседству. И я не буду жить на втором этаже. Со второго этажа вид на автостоянку. Вообще смотреть не на что.
Она ждет, что Джилл что-нибудь скажет. Но Джилл молчит. Мама переводит глаза на меня.
Я вовсю работаю челюстями и тоже ничего не говорю. Да и вообще, что еще можно сказать на эту тему? Я продолжаю жевать и рассматривать коробки, составленные у холодильника. Потом накладываю себе еще салата.
Скоро тарелка пустеет, я отодвигаюсь от стола. Ларри Хэдлок ставит свой пикап на заднем дворе рядом с моей машиной, достает из багажника косилку. Я наблюдаю за ним в окно, возле которого стоит стол. Он в нашу сторону не смотрит.
– Что ему надо? – осведомляется мама и перестает есть.
– Наверное, хочет подстричь твой газон, – говорю я.
– Нечего там стричь, – отвечает мама. – Он его стриг на прошлой неделе. Что за это время могло вырасти?
– Наверное, для новых жильцов, – предполагает Джилл. – Кто бы они ни были.
Мама переваривает эту мысль, потом продолжает есть.
Ларри Хэдлок запускает косилку и принимается стричь газон. Мы с ним немного знакомы. Когда я сказал, что хочу снять жилье для матери, он снизил цену на двадцать пять долларов в месяц. Он вдовец – здоровый мужик лет шестидесяти пяти. Несчастливый человек с хорошим чувством юмора. На предплечьях у него растут белые волоски, такие же волоски видны из-под кепки. Он похож на фермера, какими их рисуют в журналах. Только он не фермер. Он прораб на пенсии, скопивший немного денег. Поначалу, хотя и недолго, я даже воображал, что они с мамой будут иногда ужинать вместе и вообще подружатся.
– А, наш король явился, – говорит мама. – Король Ларри. Не у каждого такая прорва денег, не каждый живет в огромном домище и дерет с жильцов три шкуры. Ну ладно, скоро я уеду и больше никогда не увижу эту морщинистую образину. Доедай курицу, – обращается она ко мне.
Но я качаю головой и зажигаю сигарету. Ларри проходит с косилкой мимо окна.
– Вам уже недолго на него смотреть, – замечает Джилл.
– Вот уж отчего я не заплачу, Джилл. Хотя залог он мне все равно не вернет.
– Откуда ты знаешь? – интересуюсь я.
– Знаю, и все, – отвечает мама. – Мало я имела дело с такими типами. У них у всех руки загребущие.
– Совсем недолго осталось, – говорит Джилл, – а потом вам никогда уже не придется иметь с ним дело.
– Одно утешение.
– Но следующий будет точно такой же, – говорит Джилл.
– Я даже думать об этом не хочу, Джилл, – говорит мама.
Пока она варит кофе, Джилл убирает со стола. Я споласкиваю чашки. Потом разливаю кофе, мы протискиваемся мимо коробки с надписью «Мелочи» и переходим в гостиную.
Ларри Хэдлок косит траву у боковой стены. По улице перед домом медленно ползут машины, солнце начало опускаться к деревьям. Я слышу, как бурчит косилка. Несколько ворон снимаются с телефонного провода и слетают на свежескошенную траву перед домом.
– Я буду по тебе скучать, сыночек, – говорит мама. А потом добавляет: – И по тебе тоже буду скучать, Джилл. Мне вас обоих будет не хватать.
Джил делает глоток кофе и кивает. Потом говорит:
– Главное, чтобы вы благополучно добрались и чтобы в конце вас ждало именно то, чего вы хотите.
– Когда я там обживусь – а уж это, дай бог, мой последний переезд, – приезжайте в гости, – говорит мама.
И смотрит на меня, ожидая, что я кивну.
– Приедем, – отвечаю я.
Но я знаю, что говорю неправду. Там, в Калифорнии, обрушилась моя жизнь, и больше я туда не вернусь.
– Жаль, что вам у нас совсем не по душе, – говорит Джилл. – Жаль, что вы не смогли прижиться. Знаете что? Ваш сын ужасно за вас переживает.
– Джилл, – говорю я.
Но она встряхивает головой и продолжает:
– Иногда он даже спит плохо. Просыпается ночью и говорит: «Не могу уснуть. Все думаю про маму». Вот, – выпаливает она и смотрит на меня. – Я высказалась. Облегчила душу.
– А мне, думаешь, каково? – говорит мама. Потом добавляет: – Другие
