я не чувствовал, что я внутри чего бы то ни было.
– Это что-то, – сказал я.
Перевод Т. Боровиковой
Из сборника «Откуда я звоню»[41]
Посвящается Тесс Галлахер
Мы никогда не можем знать, чего мы должны хотеть, ибо проживаем одну-единственную жизнь и не можем ни сравнить ее со своими предыдущими жизнями, ни исправить ее в жизнях последующих.
Милан Кундера. Невыносимая легкость бытия (Перевод Н. Шульгиной)
Коробки[42]
Мама собралась и уже совсем готова к отъезду. Но в воскресенье днем, в самый последний момент, она звонит и зовет нас к себе пообедать.
– Я морозилку отключила, – сообщает она. – Надо съесть курицу, пока не протухла.
Она просит нас приходить со своими тарелками и захватить вилки с ножами. Свою посуду она уже упаковала.
– Приходи поешь у меня напоследок, – говорит она. – И Джилл приводи.
Я вешаю трубку и застреваю у окна, пытаясь сообразить, что теперь делать. Не получается. Тогда я поворачиваюсь к Джилл и говорю:
– Мама зовет нас к себе, поесть вместе на прощание.
Джилл сидит у стола и подыскивает нам в сирсовском каталоге занавески. Разговор она, впрочем, слушала. Корчит рожу.
– А это обязательно? – спрашивает она. Потом загибает уголок страницы и закрывает каталог. Вздыхает. – Слушай, мы только за последний месяц ужинали у нее не то два, не то три раза. Она вообще когда-нибудь уедет?
Джилл всегда говорит, что думает. Тридцать пять, волосы под мальчика, зарабатывает стрижкой собак. Прежде чем стать собачьим парикмахером – а ей это дело по душе, – была матерью и домохозяйкой. Потом все рухнуло. Ее первый муж умыкнул обоих детей в Австралию. Второй муж, запойный пьяница, пробил ей барабанную перепонку, а кончил тем, что свалился на машине с моста через реку Эльву. Страховки на случай смерти у него не было, страховки на случай порчи чужого имущества и подавно. Джилл заняла денег на похороны, а потом – куда уж дальше? – получила счет за ремонт ограждения на мосту. Кроме того, ей приходилось платить за собственное лечение. Теперь-то она спокойно об этом рассказывает. Сумела вновь обрести равновесие. Но что касается моей мамочки, терпение у нее иссякло. У меня тоже. Но деваться мне некуда.
– Послезавтра она уезжает, – говорю я. – Слушай, Джилл, не надо никаких одолжений. Хочешь идти или нет?
Я уверяю ее, что самому мне решительно все равно. Скажу, что у нее мигрень. Можно подумать, мне впервые врать.
– Я пойду, – отвечает Джилл. А потом встает и отправляется в ванную, где она обычно дуется.
Мы с Джилл живем вместе с прошлого августа, именно тогда мама и перебралась из Калифорнии сюда, в Лонгвью. Джилл пыталась хоть как-то выкарабкаться. И только нам не хватало, чтобы, как раз когда мы притирались друг к дружке, заявилась моя мамочка. Джил сказала, что это напоминает ей историю с первой свекровью.
– От нее никак было не отвязаться, – объяснила Джилл. – Понимаешь, о чем я? Она меня просто душила.
Моя матушка считает Джилл нахалкой, иного слова не подберешь. С ее точки зрения, Джилл – просто очередная девица из целого ряда девиц, которые возникали в моей жизни после того, как меня бросила жена. И эта девица, подумать только, претендует на привязанность, внимание, а возможно, даже и деньги, которые иначе достались бы ей. Заслуживает эта девица уважения? Еще не хватало. Я помню – такое не забывается, – как она обозвала мою жену шлюхой еще до того, как мы поженились, а потом снова обозвала ее шлюхой через пятнадцать лет, когда она ушла от меня к другому.
При встречах мама и Джилл ведут себя вполне дружелюбно. Целуются, здороваясь и прощаясь. Обсуждают удачные покупки. И все же каждого визита к моей матушке Джилл ждет с ужасом. Говорит, мама высасывает из нее все соки. Якобы вечно она всем и всеми недовольна, и ей следовало бы, как и другим людям ее возраста, найти себе какую-нибудь отдушину. Вроде вязания крючком, или карточных игр в клубе для престарелых, или регулярного посещения церкви. Все что угодно, лишь бы она оставила нас в покое. Но моя мамочка иначе вышла из положения. Она заявила, что уезжает обратно в Калифорнию. Провались он, этот городок, со всеми его обитателями. Да в нем просто жить невозможно! Она тут ни за что не останется, даже если ей предложат квартиру задаром и шесть таких же в придачу.
Приняв это решение, она дня через два сложила все вещи в коробки. Дело было в прошлом январе. Ну, может, в феврале. Словом, прошлой зимой. Сейчас конец июня. Уже не первый месяц весь ее дом заставлен коробками. Чтобы попасть из комнаты в комнату, приходится огибать их и через них перешагивать. Стыдно, когда мать живет в таких условиях.
Через некоторое время, минут через десять, Джил выходит из ванной. Я отыскал хабарик и пытаюсь его докурить, прихлебывая безалкогольное пиво и наблюдая, как сосед меняет масло в машине. Джилл на меня не смотрит. Она идет прямиком на кухню и собирает посуду, ложки и вилки в бумажный пакет. Когда она возвращается в комнату, я встаю, и мы обнимаемся.
– Ладно, порядок, – говорит Джилл.
Интересно, какой уж там порядок. На мой взгляд, никакой. Но она не отпускает меня и гладит по плечу. От нее пахнет собачьим шампунем. Она приносит этот запах с работы. Он повсюду. Даже в нашей общей постели. Еще погладила. А потом мы садимся в машину и едем на другой конец города к моей маме.
Городок наш мне нравится. А поначалу не показался. По вечерам заняться было нечем, а я был один. Потом мы познакомились с Джилл. Скоро, всего-то через несколько недель, она перевезла ко мне свои вещи, и мы стали жить вместе. Никаких далеких планов не строили. Нам было хорошо, все складывалось. Мы говорили друг дружке: наконец-то повезло. А у моей мамочки в жизни как раз приключился застой. Вот она и написала мне в письме, что, мол, переезжает сюда. Я написал в ответ, что, по-моему, это она глупо придумала. Предупредил, что зимой погода здесь хуже некуда. Сообщил, что совсем рядом с городом строят тюрьму. Рассказал, что летом тут не продохнешь от туристов. Но она сделала вид, что не получала моих писем, и все равно приехала. А потом, не прожив и месяца, заявила, что ей тут просто отвратительно. И
