class="v">И, затаившись, дождаться нужного парня.
Это побег! Это побег! Это побег! Это побег!
Шепталась трава у виска,
Касалась нежно щеки,
Земля была так суха,
Ломаясь как «косяки».
Солнце стояло мечом.
Фемиды – суки.
И было так горячо,
Что склеило руки.
Это побег! Это побег! Это побег! Это побег!
Перебежать поле, залитое солнечным светом,
Переползти землю, вспаханную – с рассветом —
До насыпи доползти – прислушаться к ветру,
Услышать стук колёс – к вагону рвануться светом.
Была такая жара,
Что сдохли все комары.
В башке игралась игра
Просто ради игры.
Решётка так же звала
К блеску звезды в ночи.
Ни карцер и ни игла[173]
Не отучал от мечты
Побег! Сделать побег!
Побег! Это побег!
Август 2002
3
Бедное твоё послевоенное детство, в котором тебе недодали. Потому что не было. Как у всех после войны. Вы вообще – послевоенное поколение – ущербны в чём-то. С одной стороны – дети страны-победителя. С другой – где же награды наши, негодуете. И награда вам видится уже хотя бы в том, чтобы вас слушали. Да я же помню все эти твои «репетиции» речей передо мной! Перед всеми, кто приходил и был способен выносить эти монологи, не терпящие не то чтобы сомнений, вообще – каких-либо вставок! Прочитывая такое количество книг по-французски, пока я работала в кабаре по вечерам, ты не смог научиться этому французскому красноречию, которым обладали типы из «L'Idiot Inter.». И которыми ты восторгался! И как результат – к тебе пришла эта порочная идея – «непонятное для толпы красноречие помешает ей понять…» установку к действию. Но «цивилизация, которая отказывается от искусства ораторства, не хочет иметь дела ни с народными собраниями, ни с форумами!» (Ж. Ле Гофф). Она становится цивилизацией «shiting machines», как говорила твоя американская знакомая.
Мой первый муж Аркадий.
Последний – Эдуард.
А между – табуляций
Имён других ребят,
Но всё же их обоих поставлю в один ряд.
Потому что мой первый муж тоже – «Макаренко». Вам всё кажется, что вы знаете как. Просто потому, что вы старше. Поэтому вам и нужны маленькие плохие девочки (пусть и метр восемьдесят ростом!). Взрослость взаимоотношений – это для настоящих мужчин. Для вас – героев. «Героизм» заключается уже хотя бы в том, что ведь надо сколько-то «обучить» этих несмышлёных существ! В следующий раз, когда ты будешь этим заниматься, помни, что потом жаба будет давить: «Я столько дал этой стерве!»
(Bums!!!)
4
ЗАПИСКА САМОУБИЙЦЫ НАЦБОЛОВКИ
Я хочу умереть, потому что больше не будет Вертинского:
Ни заломанных рук – ни бровей, ни закусанных губ,
Ни гнусавого голоса аристократичного кокаинщика,
Ни брезгливо таинственной девочки за кулисами.
Я хочу умереть… век наш труп!
Я хочу умереть, потому что больше не будет Нижинского:
Ни заломанных рук – ни бровей, ни покусанных губ,
От чудовищной боли уставшего фавна полуденного,
От безумия, нищенских клиник /mersi Мs. Dyagelev!/.
Я хочу умереть… век наш груб!
Я хочу умереть, потому что больше не будет Вышинского:
Ни поломанных рук! Ни кровавых губ!
Ни троцкистов-бухаринцев вместе с нацистами,
И ни прочих случайных граждансколицких,
Мистер Робертсон! Вам так не хватает Вышинского!
Я хочу умереть! Вас не вызовут в суд…
5
Но «плохость» девочек – плод вашей фантазии. Я никогда не отказывала тебе в праве наблюдателя (вовремя прочла и полюбила T. Capote). Но врать – это уже другое. Подтасовывать под нужную тебе фабулу, чтобы ты, как всегда, в белом, а остальные в… Какое детство, ей-богу! Чего же такого тебя в нём лишили, что ты никак не успокоишься, никак не удовлетворишь своего Эго?! Если ты caм вынужден писать, что ты герой, что ты ecrivain international[174], что ты великий русский писатель. Почему же никто не напишет про тебя этого?! Ха, глупости – тебе этого не надо! Ты – сам!
Отсюда и твоё негодование моими песнями, ведь их должен был написать ты! Странно, однако. Разве не «плохие» девочки вдохновляли тебя, а?
(Crash[175]!!!)
У меня получились песни! «Москва–993»… Ну да, ты упомянут там («на листовках»[176]) и я помню события октября, за которыми следила из Парижа со слезами… Но в этой песне ещё есть и Москва моей юности, когда «в ночи я гуляла по Калининскому», и как контраст – Москва 1993 года. И ночью уже не…
Про Ленина, вот. Но это не про тебя! Как бы тебе этого ни хотелось! И помню, как ты это высказывал («надеюсь, что это немного и про меня!» Какой ты, ей-богу!) Ты здесь, причём тем временем вышел фильм французский про пломбированный вагон, книга. Не помнишь, что ли?! И мы её оба читали, и фильм оба смотрели.
В этом и всё моё негодяйство! Как смела Я читать те же книги, что и ты?! Только ты должен был знать! А как раз оттуда и цитаты-факты. Уложенные мною в такой вот рассказ. И, в конце концов, Я прожила месяц в Цюрихе и ходила там – и представляла. Ты-то ведь по серьёзке в мавзолей ходил к Ильичу. А я его сделала весёлым Да-Даистом!
В швейцарском городе Цюрихе
Жил Владимир Ильич Ленин:
Маялся средь заснеженных
Кукольных декораций,
Играл на бильярде
В новом кабаре «Вольтер»
И слушал, как сумасшедший румын /Тристан Тцара!/
Кричал, будто по рации:
Да-Да. Да-Да. Да-Да – е-е-е!
Да-Да. Да-Да. Да-Да…
Тяжёлый поезд мчался на север,
В страшную страну Россию,
На верхней полке Владимир Ленин
Писал апрельские тезисы,
А ложечка в стакане,
Оставленная Инессой ранее,
Звякала… Вторя колёсам
И её грустным словам.
Да-Да… Да-Да… Да-Да… я-я-я!
Да-Да… Да-Да… Да-Да…
Вокзал Финландский бурлил народом,
Хоть и пасхальный был Понедельник,
Играл оркестр «Марсельезу»,
Не выучив ещё «Интернационал»,
И, выйдя
