и вокруг неё осколки и банки с маслом, продающиеся на станции и стоящие как раз у стекла. Все заорали и захохотали, не зная, как реагировать. Павиан так и лежал. «О, ёб его мать!» – Лёша. «Ха ха ха, боже мой, какой ужас. Он пробил стекло! А голова, голова?!» – певица. «Ну, наклюкался! Какой emmerdeur[28]!» – Олег. И «Мудак! Идиот!» – Жозе. Португалец бежал к «Мобилу». Павиан вдруг заорал. На всякий случай, видимо. Крови нигде не было. Невероятно, но он даже не поранил себе свою огромную голову. Он стоял на коленях, обхватив голову руками, и будто молился, то наклоняясь, то распрямляясь. Вошедший Акли уже целовался с певицей. Как всегда, очень старательно, пытаясь попасть в её губы своими. «Какой ужас? Что же теперь будет?» – повторяла певица. И все посмотрели на Медведя, который так и стоял со стаканчиком, не выпив. «Пей!» – приказал ему Жозе. Будто таким образом, выпив, Медведь давал клятву не закладывать, был связан узами тайны с присутствующими. Медведь немного подождал, потом, видимо, приняв решение, выпил до дна и утёр рот масленым рукавом.
Бешир гоготал, выйдя на улицу, качаясь и задирая голову в небо, поднимая руку в небо, будто призывая в свидетели звёзды, сосчитанные им. Павиан стоял на коленях, сожалея, видимо, что с ним ничего не случилось, что голова его цела. Бутыль в белой сеточке была открыта. Невозможно было понять, кто что говорит. Все обменивались впечатлениями только что произошедшего. Будто показывая друг другу молниеносно сделанные фотографии, каждый со своего ракурса, со своего угла.
– У меня, видишь, как… а у тебя по другому чуть…
Португалец «размахивал» самой будто ценной фото – он всё видел с расстояния и захватил в свой кадр всех. И Жозе с Акли на улице, и летящего назад головой Павиана, и Медведя, входящего в домик, и Бешира на пороге, и лица певицы, Олега и Лёши за стеклом домика…
Они так долго и громко кричали, заглушая не существующий, но поющий «Бронский Бит», что не услышали резкий, громкий скрип тормозов, принадлежащих гигантскому грузовику. Их много ездило здесь ночью – в порт, с вокзала, дальше за Берси, на perepherique. И теперь шофёр грузовика мог заявить, что у него самая ценная фотография – они все были в кадре, сделанном с высокого сидения кабины грузовика, под которым лежал Бешир. Не совсем под грузовиком, с краю, у громадных, как жернова мельницы, колёс. Он что-то там выл и держался за ногу. Он попал под грузовик. Шофёр орал и не вылезал из кабины. Бешир тоже орал, видимо, и за Павиана, лёжа на асфальте. И все побежали к нему и потом побежали обратно, звонить в SAMU[29]. И кто-то кричал, что у Бешира нет «securite sociale» и, конечно, нет страховки. «Какая, нахуй, страховка?! У него единственная страховка – в том, что он может подохнуть!» Откуда то из своих коробок прибежал Козёл, застёгивая на ходу штаны, за ним медленно ковыляла Козлиха в плюшевой кофте. Радио уже орало арабскую песню, которую Акли сделал громче, потому что это как раз был тот, запрещённый певец. И певица закрывала лицо шарфом, оставляя только накрашенные глаза. Пришедший Лёша сказал, что у Бешира сломано, видимо, бедро и вообще вся нога. И что там лужица крови. И певица испугалась, и стала просить, чтобы её отвезли домой.
– Ну и вечерок, еби его мать! – говорил Лёша.
Певица взяла упаковку пива, чтобы не бежать угром в корейский, и Акли заплатил за пиво: «А пизду не хочешь?!» – «Нет-нет, никаких пизд!» – закричала певица, и Акли повёз её домой, хоть и не был уже её шофером. Он купил себе новое такси и теперь работал днём. Раньше же он почти каждый вечер отвозил певицу из ресторана или со станции за сто франков в неделю. Потом она забывала ему отдавать сто франков, потом он стал вроде друга, даже одалживал деньги певице. Которые она однажды отдала, а в другой раз нет. Так и не отдала ему деньги.
– Я ужасна, Акли, но у меня нет денег, правда, – сказала певица.
Акли верил, что у неё нет. Ещё он знал, что ей не у кого одолжить. Она должна была деньги даже «Разину», одолжившему ей во время переезда, заплатившей за все эти деревяшки педераста, и теперь вычитающему из её 280 франков (да! да! да!) за вечер по 50. И когда певица сломала ногу, это Акли одолжил ей денег, и это он ездил за продуктами певице, и даже сковородку ей купил, и приносил гашиш, потому что певица не пила… А писатель бросил певицу-хромоножку! Обидевшись – нашёл время! – на её нетерпимость и хамство. «Он мог сказать, что даже не любит тебя, но за продуктами должен был сходить?» – рассуждал алжирец. Но певица простила писателя, простила ему его: «Я не хочу идти тебе за продуктами!» – дура, конечно. И Акли ходил ей за продуктами – ей (!), которая ему даже не давала, а он тайно рассчитывал, конечно.
«Дружба дружбой, а ножки – врозь!» – как перефразировал поговорку о денежках художник Бруй. Что за интерес был Акли возить за просто так певицу?! Даже проститутки делились с ним деньгами, когда он отвозил их к клиентам или когда забирал от клиентов. Правда, они зарабатывали больше, чем певица… Потратить тоже любили – рассказывал Акли – устраивали пьянки-гулянки после удачных поёбок, с дружками, а не с клиентами. Так что Акли был не только шофёром, но и вроде сутенёра, но положительного, агента проституток. Они его брали с собой, когда не знали, что за клиент, он был крепкий такой, с кулаками, алжирец. Это он всё сам певице рассказывал, когда приезжал её поломанную ногу проведать. Привозил колбасу и вино – перекусить. А певица сидела на диванчике пэдэ и шила покрывало, штопала носки и дорогие колготки, потому что жалко выбрасывать из-за одной малюсенькой дырочки и потому что нечего делать ей было целыми вечерами. Теле у неё не было. И Акли резал колбасу и рассказывал певице истории, а ей было уже тошно, но ничего не поделаешь, друг, помогает, значит, терпи…
На Сен-Дени уже все спали, и они молниеносно оказались на Святом Спасителе. Для приличия певица пригласила Акли к себе, но тот (слава богу?) отказался, и они поцеловались – старательно Акли пытался попасть в губы певицы – и она побежала к себе домой с пакетом пива, думая полупьяной своей головой, что всю жизнь она связывается с какими-то чокнутыми людьми.
*
