вместе они обедали и репетировали песни, которые уже пели другие певцы в кабаке! Назло чтобы! Вся семья была под каблуком Зины – Бабы Яги. Вот Терезка пела окуджавскую, а ля цыганскую, и в один прекрасный вечер Витька её вдруг запел. Да так, что все упали. Он тоже падал – «Чемодан… Ааааааа! в руке!!!»[43] – и валился на пол. Ну, это в песне такие слова – когда в третий раз, мол, влюбляешься, то уже собираешь чемодан с вещами своими и уходишь, и ключиком в замочную скважину не попадёшь. Не от пьянства, а от страха – страшно из уюта привычного уходить. «Ааааа, ключ дрожит в замке!» – и Витька дрожал всем телом. А с певицей он всё время хохотал. Или они шли на улицу – певица прямо в своей цыганской юбке – в паркинг. И там, как в «Мобиле», был мини-маркет, и они покупали плоскую бутылочку виски и, идя по паркингу, пили. Так что, вернувшись в кабак, в бутылочке уже ничего и не было. Им скучно было! Они в кабаке были самыми молодыми! Что они вообще там делали, в этом старческом доме?! Что делали, что делали – зарабатывали деньги! За квартиру – платить чтобы!
– Пука, ты будешь сейчас пукать?! – и певица тихонько засмеялась.
Музыкант по имени Пука – румын, но совсем не румынский, потому что по сравнению с Марчелкой, ну просто тихое малое дитя. Играл он на цимбалах. Машка любила смотреть, как он достаёт свои палочки, напоминающие ей заячьи лапки, потому что на конце обёрнуты чем-то мягеньким, и как он стукает ими по струнам, правда, как зайчик такой припизднутый. Он действительно был несколько пришибленный, болезненный какой-то, пугающийся всех и не обижающийся на Машку за её шуточки по поводу «пуканья».
Вот он отыграл свою неизменную мелодию и пришёл на балкон, обиженно что-то бурча. Обиженный на музыкантов, что-то не так сделавших, не так аккомпанирующих.
Вышла, ручки заломивши
И тяженько заплакавши…
Это уже пели казаки[44]! Трое. Два брата – Сашко и Микола. И третьим был Майкл. Они все были из Канады, поэтому Машка с ними разговаривала по-английски. А вообще они были жуткие украинские националисты, наверняка их папочки служили в ОУНе, как и знаменитый заключённый в СССР Шумак, отсидевший чуть ли не сорок лет. Его потом «Амнести Интернасиональ» освободит. И будут его героем показывать. И никто даже не скажет – как же так, он ведь с нацистами на Украине сотрудничал! Что же за герой такой?! А если он герой или, хотя бы если вы боретесь за его освобождение, то почему позволили, господа «Амнести Интернасиональ», позорный процесс над Барби[45]? Если вам всё равно, кого из тюряги выдворять, если вы независимые?! И СССР дурак, как всегда, ничего не скажет, не возразит, не пошлёт ноту протеста – он у нас сидел в тюрьме, потому что призывал к уничтожению государства нашего! И не только призывал, а очень даже и работал над этим в содружестве с фашистиками красивыми! Вот с такими, как Барби, которого вы засудили ещё до процесса, устроив позорную кампанию по теле и радио, и в прессе!
Несмотря на свой национализм, Сашко очень даже с радостью снялся в телерекламе простокваши… «Кремли»! Ну ясно, что «Кремли» – это Кремль на Красной площади в Москве. Там, где говорят «Ньет!», в котором не хотят делать рекламы простоквашам. То есть не хотят открывать свободный рынок. Правда, при опросе общественного мнения Би-би-си народа с улицы одна тётка как ляпнет в эфир прямой: «Да хоть свободный, хоть закрытый! Чего на нём продавать-то?!» Но эту народную речь, конечно, очень сложно перевести на английский язык. Эту насмешку народную на английский не переведут, конечно.
Казаки уже отплясывали. Сашко с Майклом особенно здорово плясали. Микола, когда был не пьян, тоже плясал, но из-за алкоголя у него уже было маленькое брюхо, и ему трудновато было исполнять все эти украинско-русские па – на одной ноге прыгать вприсядку или делать такое, вроде физкультурного, упражнение, отжимаешься когда и хлопаешь руками между грудью и полом, он уже не успел бы хлопнуть, плюхнулся бы грудью на пол. Сашко, как администрация «Разина», штрафовал Миколу. Если тот приходил совсем пьяным, то они не выступали, и тогда Микола платил зарплату Майклу и Сашку! Пьяным Микола всё время орал, еле стоя на ногах: «Маша! Куда ты?» – и тянул руку к Машкиной юбке, которую она подхватывала в обе руки и взбиралась по жуткой лесенке вверх, из ложи вон, подальше от пьяного Миколы.
Запыхавшийся Сашко в середине танца, во время сольного номера Майкла, вносил за штору на балкон свою гитару, продолжая участвовать в номере, крича: «О, давай! Хоп! Давай!.. Трабульси пришёл, – шепча Машке. – Хо, давай!» – опять крича и выбегая на эстраду доплясывать. Машка посмотрела в щёлочку между шторами – Самир Трабульси уже сидел за главным столом. За столом, куда сажали самых-самых.
Американского миллионера, заказывающего по тридцать бутылок шампанского, которому Адольф приносил кухонный тесак, и миллионер срубал им горлышки с бутылей, а Адольфик успевал подсунуть на стол ещё несколько бутылочек пустых, кто там считать будет – тридцать или тридцать пять было выпито?! Потом весь оркестр бежал на улицу, провожать миллионера – в фильме, видимо, каком-то, видели – и играл марши и вальсы, пока миллионер писал на чью-то машину. Как потом выяснилось, на «Мерседес» Владика. Но тот не сердился особенно, думая, что, может, это принесёт ему денежную удачу… Или Кашоги[46] сажали за этот стол. В окружении кучи каких-то женщин, которым он заказывал икру двухкилограммовыми банками, но ему мало было – не икры, женщин – и он звал певиц и успевал запустить руку в золотую кофту Маши. Или сюда сажали Ду-Ду, и он читал Машке какие-то поэмы на ухо… Или ливанского генерала, сбившего кучу израильских самолётов, у которого не было большого пальца на одной руке, который хромал, опираясь на жуткую палку с набалдашником из золота, и который звонил Машке домой и предлагал помощь – за какие это, интересно, услуги со стороны Маши?! Или сюда сажали пьяного уже Шерифа. И он почему-то никакого внимания не обращал на артистов и сидел к ним спиной, на стуле, и со стула падал, и Адольф, конечно, бежал его поднимать. А он кричал и хохотал: «Товаритщ! Лубовь! Маша!» – не зовя певицу Машу, а просто потому, что в голове у
