в Москве. А на Салоне Независимых висел его автопортрет – воробьи цвета разваренного poireau, меч и мускулы. Авторские, видимо. И Машка, когда увидела подпись под картиной, как завизжит, как загогочет, и писатель её стал успокаивать, тащить её прочь, чтобы с ней истерика не случилась, или чтобы их не выгнали, и ещё защищать художника, сквозь смех и слезы, говоря, что он большой эрудит в области живописи и искусства. Но он, видимо, вроде Машки – развивает и углубляет в себе образ, данный ему народом, Ноздрёва. Вот он сейчас продемонстрирует свою эрудицию.
Машка подходит взять вина, и рядом стоит пианистка Ира. Девушка с армянской кровью, то есть палец ей в рот не клади. Она эффектная женщина, в шляпе, в жёлтом, и тоже хочет выпить винца.
– Ну что, Ирка, поехали ебаться?! – протягивает ей стаканчик «Ноздрёв».
Девушка с армянской кровью, недолго думая, со всего маха даёт в морду «Ноздрёву». Машка отбегает в сторону, потому что этот тип и не думает о том, что с женщиной нельзя драться, очень даже напротив. Но пианистка успевает ему залепить пару хороших оплеух. Уходит, правда, она. Но толстые жёны художников не очень ругают «Ноздрёва» – будет о чём вспомнить и поговорить во время обедов, на которые они друг к другу ходят чуть ли не каждый день. Особенно вот эта толстая гостеприимна. Ах, как же их разделить, различить – все толстые… Но в том-то и дело, что, глядя на них, даже в голову не придёт, что это жены художников, музы. А сами художники… вот он, в коже! Господи, Машка столько раз его видела в баре в «Разине» и никогда ей в голову даже не пришло, что этот вот невыразительный, никакой тип – художник! И даже вот отличительная черта Толстого – толщина – совершенно здесь не воспринимается как нечто оригинальное, эстетический выбор. Все толстые!
В галерее висят фотографии сумасшедшего типа, которого писатель называет мерзким клошаром. Ну, он бедный, поэтому и одет плохо – может возразить Машка, хотя ей тоже не очень нравится, что он помимо плохой одежды ещё и грязный. Он всегда фотографирует певицу. А потом уродует. Когда печатает, где нос, где ухо, где жопа, не разберёшь никогда. «У меня есть чудные ваши фотографии… Мою фотографию то, там где вы, в Эрмитаж взяли на выставку!» Но Машке не было радостно – её нигде нельзя было узнать! на его фотографиях, кроме одной, где она будет сидеть с Басмаджаном, а его потом украдут и прирежут, наверное, исчезнет он навсегда.
«Недотыкомки» – называет этих людей писатель. Но певице они не нравятся не тем, что не преуспели на мировой сцене искусства, а своими неяркими образами. У неё было романтическое представление о том, как должен проходить вернисаж. Она вспоминала сразу о каких-то безумных вечерах Дали, и Гала его с гнездом на голове. Или Арагон – в шестьдесят с лишним лет… в маске! И даже среди русских были «сумасшедшие» – Гумилёв во фраке и Маяковский в жёлтой блузе, правда, «все они умерли, умерли, умерли». Но вот Шемякин – его, конечно, можно презирать, за то что он из галереи Дины Верни убежал в эмигрантскую, никому не известную, продающую работы в кабинеты дантистов и в банки, – но он вот, если кожу надевал, так казалось, что и оправа очков кожаная! А собака была – так самая что ни на есть уродливая! А эти вот – особенно семейство старшего лысого – ну просто пенсионеры какие-то! Где же праздник искусства? Праздник красоты!
Она не напилась, надо сказать. А отправилась с Толстым, перед тем как в кабак ехать, в кафе и заказала… шоколад! Они из окна увидели на пустынной площади перед мэрией города целующуюся парочку.
– Мне так всегда странно смотреть, как люди целуются на улице. Я, видимо, до сих пор не привыкла, что это европейский город, что люди здесь ходят, обнимаются и вот целуются на улицах, не то что в Лос-Анджелесе. Мне до сих пор это странно, – сказала наивная глупышка Маша Толстому.
– А вы попробуйте, Маша, как-нибудь, – сощурил свои провокаторские глаза Толстый. – Найдите себе кого-нибудь и попробуйте с ним…
Писатель бы не похвалил Толстого за это. Но писатель не целовался, не обнимался с Машкой на улице! И вообще, они ходили, будто порознь. И писатель только скашивал свой третий глаз – что там певица, не упала ли в яму?! Раз так волновался, ходил бы с ней под руку. Но для писателя это было буржуазными пережитками. И вообще, нет времени на телячьи нежности! Надо быстро идти к цели – в «Монопри», в банк или в «Жибер» за бумагой для романа.
* * *
Когда Дмитриевича в кабаке не было – что вообще-то редко случалось, но вот в последнее время он часто отсутствовал, – певица тихо сидела за столиком со своими тетрадками и писала. Громко, впрочем, сказано. У неё вообще появилась эта жуткая привычка в уме писать. Вынашивать в голове, разговаривать с самой собой в голове, да и на улице вслух разговаривать. Она, правда, частенько встречала себе подобных – шевелящих губами. И она так долго, в уме «писала» и «переписывала», что уже нечего было на бумаге фиксировать! Всё уже было рассказано! Недаром Грэм Грин[42] никогда не рассказывал сюжета будущего романа – если расскажешь, то зачем же и писать?! И вот это было умением – вовремя начать писать. Не слишком рано – когда нет ещё слов нужных, и не слишком поздно, когда уже замурыжены они, и вдоль и поперёк их знаешь.
Она писала много стихов. И это подтверждало её ненормальное состояние. Она уж и не помнила, сказал ли ей Ку-Клукс-Клан или она сама догадалась, что писать стихи все равно что ебаться: надо полностью отдаться этому. А если не полностью, то зачем же и ебаться, то есть стихи писать?! Но невозможно всё время ебаться! Как можно тогда всё время писать стихи? Всё время находиться в этом ненормальном состоянии, под воздействием каких-то потусторонних сил, слышать всё время какой-то второй свой голос, нашёптывающий… Писать стихи всё равно что влюбиться! Можно ли каждый день, садясь за стол, изо дня в день – влюбляться?!
В последнее время с ней в кабаке дружил Виктор, цыган, которого она в уме называла панком. «Что ты делаешь, Витька, днём?» – спрашивала его певица, представляя, как Витька днём сочиняет свои панковые песни. Но он дрых днём, а потом шёл к маме Зине, и
