любви было чем-то тихим и скромным, связанным с деланьем мира и замедленными реакциями хиппи 60-х, с занудными «Лов, Лов, Лов…» и с тем, что все живут одной семьёй. Русское слово «ебаться» и деланье этого давало больше всего шансов на оргазм. Это было бурным, страстным и сильным делом. И серьёзным. Это было столкновение двух атомов в космосе, когда всё взрывается и летит после накопленного напряжения, сосредоточения всей энергии, всего атомного тепла. Это было переселением душ и тел, которые нельзя уже было разделить, где тело, где душа, во что-то другое, засасываемое космической чёрной дырой. Певица иногда плакала после таких оргазмов, зарывшись под мышки писателя, вдыхая его, – плакала, потому что думала: «Ни с кем мне так не будет, без него мне так не будет, а его скоро у меня не будет…» Она всё-таки хотела с ним вместе, хоть и опоздала, вместе с ним она хотела…
– Владик в кабаке рассказывал о своей поездке в Африку. Поехать бы нам в Африку! – мечтательно говорила Машка.
– Какая ты зануда! Хочешь в Африку – едешь!
– Уходи, – сказала певица, – я буду собираться в кабак.
Было без пятнадцати восемь, и в кабак было ещё рано собираться, но так уже певице было обидно…
– Да, я пойду, не люблю смотреть, как ты собираешься. Мне грустно всегда…
Два года он смотрел и не грустил. Даже сам говорил: «Уже без десяти девять! Иди крути голову!» – что значило накручивать волосы на бигуди. Певица не верила в грусть писателя, ему просто хотелось уже поскорее вернуться в свой мир – трезвый, без слабостей, деловой мир борьбы за место в списке интернациональных писателей.
– Иди-иди. Не забудь написать в дневничке, какой у неё синяк и какая у неё опухшая рожа! Говно!
Она зло захлопнула за ним дверь. «Говнюк проклятый, он нихуя не понимает во мне…» – затрясся у неё подбородок. Она услышала с лестничной площадки писательское «не сердись», но уже она была сердитой и уже хотела мстить писателю. Будто он думал о ней! Он уже шёл по Святому Спасителю своей походкой, под нашёптывание: «Левый, левый», отбивая одной рукой ритм.
Она не стала «возиться перед зеркалом», а, напялив шляпу, чуть подкрасив губы и глаза, пошла на вернисаж слабых, презираемых писателем русских художников. Дура! Зачем ты идёшь? Ты же знаешь наперёд, что там будет! Я тебе расскажу, не ходи!
Там, на публичной скамейке у галереи, ты увидишь непомерно толстых женщин. Это жёны художников. Они толсты, как реклама музыкальной фирмы «Вирджин».
Но они не играют своей толщиной. Они всегда хотят похудеть. «Не душевный смысл их, а пластические формы ужасны». Впрочем, души свои они все почти заложили «Русской мысли» – ЦРУ – где они корректируют мерзейшие тексты с единственной мыслью – разрушение СССР.
Вот он, устроитель праздника – ведь вернисаж это праздник! Замудоханный и зачумлённый галерейщик. Мечтающий о входе в Москву на белых танках! Но не все свои танки СССР уничтожил, и эта фантазия остаётся только на бумаге.
Первым к тебе подойдёт Толстый и прохристосует тебя трижды. Он будет говорить вкрадчивым голосом Рейгана. Или как поэт Клюев – «Калякаем немного по-басурмански…» – когда того заставали врасплох с оригиналом Гёте[36]. Толстый Гёте не читает, кхе-кхекает в кулачок и чуть ли не крестится после зевка. А другой рукой он лезет под юбку или в душу. Писатель не сказал тебе, познакомив, что Толстый провокатор, держи с ним ухо востро, может свинью подложить. И тебе пришлось самой убедиться в этом. И он подкладывал, довольно кхе-кхекая, подкладывал фотографии Врагини, а рядом с ней… писатель. И тебе было больно и обидно. А Толстому – хорошо. Ему мало было самому бегать с голой жопой, и он питался страстями, которые провоцировал, других. Называя это вивризмом.
Там будет писатель «мы с Достоевским» и «мы с Гоголем», который напоминает тебе партийного работника, изгнанного из органа за извращения с животными. Недоказанные, но всем известные. Он будет стоять там с неизменным своим портфелем времён партийной работы, в котором, помимо бумаг, носил бутылку кефира. Смертяшкин[37] этот, Серафимушка Мамонтов приходил к вам с писателем в гости. Но писатель не предупреждал тебя: «Сегодня к нам придут клоуны. Посмеёмся». И ты бежала за огурцами и водкой к своим евреям и старалась нравиться. Может, писатель и сам ещё не знал, как относиться к людям, живущим до Парижа в Америке на улице Двух Лопат? Ну как можно? С такой улицы… Жена его исполняла роль подмахалы – сначала подмахивала известному скульптору, потом поэту, а теперь Мамонтову: «Ну кто в русской литературе? Ты, Серафимушка, да…» – затем называлось имя писателя и третьим того, к кому писатель хорошо относился.
Там будет издатель, который уже не издатель, потому что любит красивую жизнь. А изданием стихов на неё в Париже не заработаешь, поэтому он «издаёт» технические переводы. Помнишь, когда ты только приехала и решила проявить самостоятельность – да не самостоятельность, а просто ты стеснялась писателя! – ты встретилась с этим издателем. Видимо – пиздострадателем. Он угостил коньяком, а потом повёз… на Пигаль! И ты тогда ещё подумала: «Какой Париж кукольный, театральный по сравнению с Лос-Анджелесом!» А издатель тебе уже советовал по всем вопросам о работе манекенщицей обращаться… к Врагине, «самой известной манекенщице!». Она, видно, считалась известной, потому что рассылала всем единственную свою работу в журнале… с автографом! Ты умилялась, представляя, как Врагиня скупает полтиража журнала, тратя все заработанные деньги, потому что за такие работы платят очень мало, и, подписав, не дай бог не поймут, что это она, а понять было сложно! рассылает, посылает… На тебя это очень плохо повлияло! Ты открыла, что из себя можно делать культ. Раньше тебе и в голову не могло прийти повесить свою фотографию на стену, – подарить на день рождения кому-то свою фотографию… А Врагиня посылала на день рождения писателя! И врагов к тебе засылала, помнишь?!
Придурок-манекенщица, ставшая вдруг снимать на видео, – потому что муж банкир, – придёт в дом писателя и будет нашептывать, чтобы писатель давал интервью на фоне фотографии Врагини: «Она просила у своего фото… она просила… В фильме будет великий русский поэт Анеле!» В тот день ты решилась на невероятное – и потребовала снятия портрета Врагини! Он был публично снят, этот портрет, смеющимся писателем. Этот портрет, который висел тут и давал всем приходящим право говорить об Анеле, о Врагине. Будто она там жила, а не ты. А ты, как дурочка, хотела завоевать признание этих людей! Помнишь?!
