кожу пером ручки. От этой так же безболезненно можно избавиться, как и приобрести. Но они страшные, эти типы – в своих панковых одеждах, в заклёпках, с плётками, в говнодавах, которыми они притопывают в такт ударам кегли. Дети дворников никогда не будут учиться в лицее Анри 4. Дети дворников имеют шанс стать водопроводчиками. А они думали, что будут в рэпе, как «Паблик Энеми», а они думали, что будут в галереях, как Боске и Спиди Графити, а они думали, что будут, как Янек Ноа, а они думали, что будут, как… А «Паблик Энеми» – разрешенный официально бунт, а Баске – друг Уорхола и вичинфицированный, а Янек Ноа один на весь теннис чёрный! О… зачем создавать образ лучезарного будущего? Не лучше ли убеждать в том, что настоящее не так уж и плохо, цени!.. Выбегает мерзкая собака-свинья, без шерсти, с розовым хвостом, голым, как у крысы. Оно уже рядом со мной, лает и порыкивает. Такой же лысый, как собака, тип тоже направляется ко мне – в руке электропила, как из триллера. Она кошмарно визжит – он включает её время от времени – как зубная бормашина из советского детства, когда к зубному водили всей школой. Он держит её на плече, она подёргивается, как какое-то животное будущего. Бейсбольный уже оставил «Ягуар», и они все идут ко мне. Собака прыгает и лапами цепляет мой плащ из «Трифт Шопа» на Санта-Моника бульваре, плащ с оторванной биркой на плече сержанта американской авиации, и они видят мои ляжки. Уже порваны колготки, и стрелка бежит вверх, почти между ног. «Мальчики, что вы, мальчики?!» – как ужасно я лепечу. Умоляю и прошу: «Не надо, мальчики!» Как я боюсь их, этих ребят из какого-то фильма о пригородах.
«Многие мужчины испытали чувство „Я – Бог“ во время оргазма, некоторые испытывали это чувство, слушая музыку или глядя на картину, единицы – во время интеллектуальной работы». Почувствовать себя даже просто человеком дам им возможность я. Они унизят меня и возвысятся таким образом в своих глазах. Им нечего делать, они не знают, куда себя деть. Им хочется быть – я есть, и это возможно, практикуя на ком-то свою силу, потому что ничего другого нет. Они не умеют петь, рисовать и быстрей всех бежать. И их большинство – не умеющих. Только почему-то сказали – и ты имеешь те же права! И вот он поёт – хуёво, и вот он рисует – плохо, и вот он бежит медленно, и тогда берёт пилу! И тогда он взламывает магазин, даже не для того, чтобы приобрести что-то оттуда – ну разве что баскеты[94], за 800 франков он может разве купить?! – а потому что тошно и ничего не светит, и можно только свою грубость и силу навязать, как когда-то им навязывали идею о равенстве и братстве. А он выходит на станции Сите, и идёт в префектуру, и видит равенство и братство. И ему говорят: «Какой ты, на хуй, француз, frise[95]!», а его папа Harki его родил уже здесь. «Мир хуёв, господа, в нём есть место под солнцем только наглым, сильным, хитрым и не обязательно особенно талантливым! Но вы имеете право попробовать! Валяйте. Развлечётесь перед смертью». Но так не говорят, да и не все хотят принимать участие в игре, не зная заранее результатов, а поэтому «метро – було – теле – до-до!», чему же возмущаться?
Я как будто просыпаюсь и, оглянувшись, бегу к двери, надеясь, что она выходит на лестницу. Да. Я бегу вверх, к rezde chaussee[96]. Я выбегаю на улицу и не узнаю, где я. Я ужасно хочу писать, и я бегаю по запертому Ленинграду – кругом ворота, никуда нельзя забежать и пописать в уголке. Я бегу и чувствую, как тонко ползёт по ноге, там, где стрелка и уже наверняка дырочка в колготках, струйка, я писаю…
Певица вскочила с постели и побежала в туалет. Тут же пришёл и кот. Сел, красиво обвив хвост вокруг лап, склонив голову набок, как умеют делать коты и собаки.
Ах, Пума. Дурак ты.
На Красной площади уже кричат – Ур-ра!
И в Питере знамёна ветер рвёт!
В Париже, как обычно, – детвора
Мадонну требует, француз – круасан жуёт!
Был день 7 ноября.
* * *
Она шла к нему впервые после знакомства с Марселем. И дома, перед кривым зеркалом, она пыталась будто замаскировать следы этого знакомства.
Не желая того, непроизвольно, с первой же минуты своего прихода, певица начала сравнивать. Писателя с французом. Но даже не столько сравнивать, сколько внимательно следить, наблюдать за жестами писателя. Будто бы впервые.
– Тебя и в пять утра дома нет, – писатель резал помидоры на кухне; они, конечно, собирались есть.
– А у тебя что, другого времени нет меня навестить? Только в пять утра ты свободен? – певица стояла у косяка, глядя на его руки, как он режет, и параллельно на экране её мозга, памяти, она видела Марселя, тоже что-то режущего, он хорошо готовил, француз, – благодаря «Разину» и его клиентам я узнала ночной Париж. Всё, конечно, то же… Девочки-дистрофики, ищущие богатых мужиков, богатые мужики и женщины средних лет, не ищущие, уже в «Алайя»… Но ты-то сам побывал во всех этих злачных местах, тебя приглашали… Ну и меня приглашают. Я тоже теперь знаю. Что делать, раз вместе мы не можем попасть в эти заведения… Что твой синеаст[97]?
Писатель взял приготовленный салат, и они пошли в комнату. Курица – они всегда ели у писателя курицу! – ещё не была готова.
– Он пытается достать деньги через Министерство культуры. Я был с ним на приёме. Ещё он предложил мне самому играть главную роль.
Певица захохотала. Писатель иногда развлекал её, пародируя французских комиков – Колюша[98], Ги Бедоса[99], но дело не в том, что писатель не был актёром. Может, и был. Представить его в роли себя самого, только десять лет назад, певица не могла. «Я уже не тот дурак!» – говорил он про себя сегодняшнего. За смехом певицы, конечно, скрывалась злость – потому что всё опять вертелось вокруг Врагини. Кино потому что по первому роману писателя. А роман о потерянной Врагине. И Машка тут же представила, что ещё ведь и на Родине его книга когда-нибудь должна будет выйти, и всё опять будет вертеться вокруг Врагини.
– Ты не должен соглашаться, это глупо.
