то, что делают, живя вместе. Поговорить, обменявшись впечатлениями об актуальностях, рассказать друг другу новости, покушать, выпить, посмотреть теле, показать что-то друг другу – книжку, одёжку, безделушку, – поругаться и помириться, лечь в постель. Всё это надо было успеть за встречу, то есть как бы прожить минисовместную жизнь.
Раздевались они всегда раздельно. Писатель уходил в закуток перед ванной комнатой и там раздевался, возвращаясь в ти-шорт. Певица всегда хотела посмотреть, как он раздевается. Но он не доверял её благим намерениям и ждал подвоха. Поэтому, раздевшись, быстренько быстренько залезал под одеяло. И из-под него быстренько быстренько спешил обратно в одежды. Как в стихотворении Лоренса «So she said»: «Hurrying into his clothes…»[104]
Ничего нельзя было поделать с тем, что в голове у певицы работал сравнительный рефлекс. Но и писатель, уже очень хорошо знавший певицу и все её повадки, тоже что-то чувствовал.
– Ты, Машка, ебёшься с кем-то!
Певица хотела рявкнуть: «А что же мне, ждать, когда ты придёшь и соизволишь меня выебать?!» – но воздержалась, сделав хитрую рожицу, оставив писателю загадку.
– Смотри, СПИД это тебе не шуточки.
– Нахал, это ты чем занимался семь лет назад, а? С кем ты спал в Нью-Йорке, на пустырях? Я семь лет назад была замужем, ещё по-настоящему.
– Ну так сейчас ты не замужем, так что…
– Ты тоже не замужем, между прочим… – Машка грустно подумала, что так, конечно, никогда замуж по-настоящему и не выйдет. «Никогда ни фаты, ни белого платья, ни запаха ладана…» Потому что все свои замужества она видела какими-то поспешными, торопливыми, суетными. И не только спустя время они такими казались – а и на самом деле, её будущие мужья всегда торопили Машку за себя замуж, боясь, видимо, что иначе она убежит.
– В кабаке Зоя занята поисками богатого мужа. И мне все говорят, Надюшкины подруги, что как же ты не найдёшь себе богатого мужа в «Разине»?! Дуры они…
Писатель ненавидел Надюшкиных подружек, так вот говорящих. Ещё он посмеивался над образом Машки с богатым мужем.
– В кабак люди приходят развлечься, напиться, бокалы побить. Сколько раз я звонила каким то людям, дававшим карточки визитные. Они даже с трудом вспоминают тебя. Единственный тип – это импресарио Азнавура[105]. Но и то, сначала он повёл меня в «Реджин». Потом я целый месяц пыталась дозвониться ему. Потом ждала, когда он прослушает кассету. Потом я ждала, когда он примет меня. Потом, уже сидя у него в кабинете, я ждала, когда он закончит разговаривать по телефону – с Пласидо Доминго[106], с Лайзой Минелли[107]! Боже мой, и всё для того, чтобы услышать: «Вы знаете, вы поёте, как чёрная певица!» Какие они лимитированные все, даже в искусстве, в музыке! Нормальные люди никогда не делят, не подразделяют и бирок не наклеивают. Им насрать! Нравится или нет – вот что для слушателя главное! А эти всё подразделяют, упаковывают… – Машка сидела в ногах матраса, упёршись спиной в стену и дымя сигаретой. – Иногда ночью я ловлю по радио даже «Голос Америки». Они такие заявления делают! В понимании Америки шпионаж существует только между Западом и СССР. И в то же время только что был пойман американский тип, поставляющий информацию из военных американских ведомств в Израиль! Что же они с ним делать будут? Израиль же их друг! Если не сказать – младший брат, а иногда так прямо старший!
– С исчезновением «варваров» они увидят наконец своё настоящее рыло. Я уже написал об этом…
– Значит и поговорить нельзя с тобой, если ты уже написал?
– Кончай курить, вонючка американская. Ложись сюда.
Певица потушила сигарету и, перед тем как лечь, пошла на кухню, отнести пепельницу. Там было холодно, сыро и царствовали тараканы. Она на цыпочках подошла к мусорному ведру и выбросила окурки. Они упали на книгу А. Гальперина. Писатель выкинул книгу. «Каким надо быть мудаком, чтобы твою книгу выкинули! – с ужасом подумала певица. – Книги не выкидывают. Книжки оставляют стопочкой внизу, кто-нибудь возьмёт, книги отдают друзьям, если не нужны. Но выкинуть… Как этот мудак, должно быть, разозлил писателя, раз он выкинул…»
Певица пришла в комнату, дрожа от холода, и залезла под три одеяла, одно из которых когда-то принадлежало им вместе. Писатель выключил уже теле. Который тоже им вместе принадлежал когда-то. Они накрылись с головой и дышали под одеялами, согреваясь. И пахло терпко и крепко сексом, слегка потом, и табаком, и наверняка грустью певицы. Никогда она не могла избавиться от этой грусти, которая возникает от ощущения, что мы ведь были вместе, всегда, а теперь вот только изредка…
– Расскажи мне историю какую-нибудь.
– Ох, я тебе уже все истории рассказал… Ты мне не рассказываешь, когда я прошу.
– Потому что тебе нужны грязные истории, как меня кто-нибудь ебёт. А я не хочу таких историй о себе.
– Да, конечно, историй ты не хочешь, но поебаться…
– Я тебе не твоя бывшая жёнушка «и в пипку, и в попку, маленькая девочка ня-ня, мя-мя…» Правильно я написала о ней стих злой. Она наверняка меня ненавидела минутами, но она такой трус и притвора. «Что вы! Я дама!..» От Адама! А меня принесли на землю падшие ангелы. Люцифер и ещё бог Вакх…
– Ты можешь быть горда. Ты её победила.
– Я не горда. Потому что я тоже не с тобой…
– А где же ты? Ну-ка, кроколище, иди сюда, я тебя помну. Историю… История про Машу и мешок денег. Маша споткнулась о мешок и поставила себе ещё один синяк на ноге и, взяв мешок, пришла домой. Посчитав деньги, она пошла в BHV и купила там десять разноцветных тетрадок и авторучек с золотыми перьями. Потом она купила свечи, потом ёлку, потом вторую, потому что первая ей показалась слишком маленькой. Она купила шары и шесть «packs of beer», чтобы каждое утро не ходить. Придя домой, она посчитала деньги и решила нахуй не ходить на работу.
– Это нехорошая сказка. Маша на самом деле устроила бы большую пати. И обязательно позвонила бы писателю. Дала бы ему тоже немного денег из мешка. Маша бы так сделала.
– Ну хорошо. Другая сказка про Машу и принца с кокушками. Машу позвали на пати. Но она подумала – ну её нахуй, эту пати…
– Но так как противный писатель был, как всегда, занят, она решила пойти! – перебила Машка.
– Она вошла и увидела принца-брюнета!
Машка засмеялась. Писатель почему-то был уверен, что её идеал был брюнет. Но даже Марсель, с которым
