class="p1">– Я уже менее «excited»[100]. Все эти киношные дела, оказывается, так долго делаются. И потом, уже столько было планов, уже даже умерли люди, Патрик Дове[101]… Жоэль меня познакомил с Фанни Ардан[102]. Потом позвонил и спросил – ты не против Аджани? Всё это так звучит… Но на деле нихуя пока.
– Ничего, в один прекрасный день ты поедешь в Канны на премьеру. Розы, шампанское, крики «ура» и куча пушистых жоп… Меня, конечно, не возьмёшь…
В секунду певица представила сценку в Каннах: лимузин останавливается у знаменитого здания, дверцы открываются, и из машины выходишь ты. Писатель! В смокинге. Тебя окружает толпа репортёров, юных девушек-манекенщиц и педерастов! (Писатель хмыкнул.) Вспышки фотоаппаратов. Дверца лимузина остаётся открытой, и из неё высовывается рука – моя! – шарящая по воздуху, ища, обо что бы опереться. Но ты уже далеко! И я вылезаю сама, в узком платье, со свежевыкрашенными волосами. Ты уже идёшь по ковровой дорожке, рассылая воздушные поцелуи фанам, а я бегу за тобой вприпрыжку. Ты даже не оглядываешься на меня!
Но в уме у Машки была уже другая сценка. На месте писателя в ней был Марсель! И тогда – он подавал ей руку из лимузина, он не бежал вперёд, она шла, держа его под руку, и вообще! Всё было в честь Машки, из-за Маши, для Маши!
Писатель всегда морщился на приносимое певицей вино. Но всегда пил его! Будучи недоволен тем, что она приносит вино, он никогда не отказывался от распивания вина. И певица думала – зачем же тогда делать недовольную физиономию?!
– Мы будем праздновать Седьмое ноября! Надо же что-то праздновать… «Я целую мою Русскую Революцию!.. Белая, моя белая! Красная, моя красная!»
– Не надо меня цитировать.
– Это уже принадлежит вечности… Неизвестно, правда, сколько наша атомная вечность будет длиться. Наверное, мы единственные, кто будет праздновать Седьмое ноября в позитивном смысле… Почему советские никогда не покупали телевизионное время в разных странах, чтобы транслировать парад с Красной площади? Это же так красиво. Совсем иначе, чем во Франции, например.
– Их и так считают милитаристским государством… На первую годовщину футуристы на Красной площади раскрасили все деревья в красный цвет. Во люди были…
Они сидели друг против друга. Как друзья-приятели. И когда певица пришла, они не набросились друг на друга, как изголодавшиеся любовники. Они будто всегда сдерживали себя и хранили, берегли для постели. Даже маленькие эмоциональные проявления они оставляли на потом, на постель. И певица думала – только ли это из-за писателя, который не любит «телячьи нежности», или всё-таки и сама она не очень-то нежная. Но вот с французом она нежничала! И сидя на диване, положа нога на ногу в ажурных чулках, – писатель уже назвал их траурными шторками! – в своей манере он был, писатель! – певица очень хотела ему сказать, что вот, она нежничала с французом, и это значит, что «ты, писатель, солдафон!». Она не очень понимала, что она хочет – похвастать перед писателем, что у неё есть француз? «Ты ведь сам мне говорил – заведи любовника! И вот познакомилась я, знаешь ли, с французиком, ха-ха, какие у него кокушки миленькие!» Или же она хотела, чтобы писатель заревновал-занервничал? Всё-таки, как другу, ей не хотелось бы, нет, рассказать писателю. Это он с Врагиней делился знакомством с богатой немкой, и та ему одобрительные письма писала: «Богатая немка это хорошо, друг-палка! Еби богатую немку! Езжай в Мюнхен, брат-палка!..» А певица уже, между прочим, жила с писателем в Париже… Ах, ладно, дело прошлого. Хотя, что значит «ладно»? Именно из этих деталей и сложились их взаимоотношения! Из всех этих маленьких начальных деталей, тогда ещё…
Теле был включён. У певицы не было теле, поэтому, как только она приходила, писатель включал для неё теле. Как если бы у певицы не было душа – она, придя к писателю, сразу бы помылась. Или вот, когда писатель к ней приходил, она сразу ему предлагала что-то из холодильника, потому что он жил без него. Так вот, ему казалось, видимо, должен жить скрывающийся какой-то боец, борющийся с трудностями жизни и готовящийся к главному делу жизни.
А по теле показывали, как разрушают главное дело жизни В. И. Ленина. Контрреволюционер Горбачёв стоял, между прочим, на мавзолее и приветствовал толпы не очень уже организованных демонстрантов. Показывали кусочки из хроники революционных лет. И никак нельзя было сказать, что это подтасовка, что не на самом деле это безумие, а под дулом пистолета. Вот он, обезумевший народ, орал «Ур-ря!» на низвергаемые церковные купола! Тот же народ орал и проламывал череп молотами и кувалдами Николаю II – памятники царей стаскивали за верёвки, крушили и крушили. А теперь народ хотел водружать памятники и церковные купола. Но для этого надо было опять, снова низвергнуть установившиеся на их месте культы и символы. Теперь требовали охраны старины. Переименования городов. Снова кого-то обижая! Кого-то сажали на престол, низвергнув предыдущего.
А Ленин выступал с броневика, под снегом, держа в кулаке кепку, которую ему, видимо, успели сунуть вместо котелка, в котором он прибыл из-за границы. Ленин был какой-то не революционерный по сравнению с другими, да и самый старший среди них. Ему было… 48 лет! И это было – старый! Троцкому было 38. Но все их выступления перед народными толпами были очень впечатляющи. И только дураки могли не увлечься этим безумием – в котором было всё: романтика, надежда, неограниченные возможности, поэзия, сила. За французским переводом слышны были знаменитые слова Ленина, с картавым «эр» – «Товарищи!.. Революция в опасности!.. Меньшевики… Буржуазия…» Но революцию судили только по нынешним её результатам. По тому, что не было вокмэнов, чего-то ещё…
Они ели курицу, которую писатель наловчился очень вкусно готовить. А по теле уже начался любимый фильм певицы. «Дас Бот»[103]. В нём не было ни одной женщины. Настоящий суровый фильм на 7 ноября. И певица с сожалением констатировала, что всегда, когда появляется женщина, всё становится каким-то не таким. Она всё портила, женщина. Либо она была истеричкой, либо она предавала, либо вносила разлад, либо она дура или слишком уж стерва. И поэтому в «Дас Бот» не было ни одной женщины – существующие образы их к этому фильму не подходили. И Машке было обидно – это значило, что в сюжете, который ей нравился, в ситуации, которая нравилась, ей, женщине, не было места!
Встречи писателя с певицей были пародиями на совместную жизнь. Встречаясь, они должны были успеть проделать всё
