большой бульвар и понимает, пройдя немного, что ищет его.
– Но я не могу сказать тебе, чтобы ты бросила мужа…
– Почему? Почему-почему-почему?! – она закричала, как будто хотела, чтобы он понял, что как раз такое он и должен сказать.
– Потому что для этого надо быть отважным.
– А ты?
Его большие мягкие губы дёрнулись и слегка задрожали. Он улыбнулся:
– Я… я не трус, но я боюсь…
Она сузила глаза.
– Мне надо было выстрелить в тебя, а не в цветок.
Он усмехнулся:
– Ты тоже… не трус, но…
У него был статус политического беженца и совершенно непонятно, как он получил его, приехав из Америки. Это в Америку бежали политически и экономически ущемлённые. Вроде так было всегда… Но в Америке ему дали временный документ, хотя и ангажировали в Центральном Разведывательном Управлении. Когда она просыпалась, то видела его сидящим в наушниках, слушающим музыку через наушники, чтобы не будить её. И она думала о нём как о шпионе. В наушниках передающем сведения своей службе. Разведке… О чём? О том, как она прекрасна, когда кончает?!
– Зачем тебе эти записи меня?.. Как-то странно, ей-богу…
– Голос женщины – самое мощное оружие. Твоё лицо, тебя всю я могу представить… могу даже что-то «дорисовать», а голос… он есть, эти звуки, интонации, нотки…
– Да, это не дорисуешь, если только не пропустишь через какой-нибудь прибор для искажения… А внешний облик… Вот мужчина писатель видит себя лучше. Он, даже если клошар, получается лучше, чем на самом деле. Ярче. Выразительней. И даже кажется, когда видишь его в действительности, что он недостоин этого образа. Он, реальный, недотягивает!
– Ты иногда хуже, чем твой голос…
– А ты хуже в жизни, чем в постели. В постели с тобой, как в книжке. А в жизни, как… не знаю, не хочется.
Они и были в основном в постели. И вне её – тоже. На полу. И ей было больно-жёстко.
Когда он исчезал, потому что приходил тот, кто должен был быть, – муж, она прятала все свои вещи. Выбрасывала их. Разрезанные колготки, порванные мини-комбинашки, трусики… Он любил все эти женские атрибуты и просил её всегда одеваться: чтобы раздевать, срывать, стаскивать, разрывать. И проникать.
Под… в… за… Запрет разжигал, распалял. Запрет был нужен.
«Мадам Мариньяк, вы мне нужны…» – писал он, как будто говоря: «Ты мне нужна, чтобы преодолевать себя. Без тебя я ничего не должен, я всё могу, всё возможно, можно и ничего не нужно!» И ничего поэтому нет – вседозволенность лишала устремлений.
Он ходил по бульварам с плеером, в наушниках, и слушал её голос.
«Никто не делает это лучше…» – шептал её голос под отбойные молотки на бульваре Хороших Новостей. Он пытался вспомнить, откуда эти слова. Голос плюс звуки улицы. И дойдя до канала Святого Мартина, до отеля «Север», где снимался фильм с Габеном, вспоминал, что это из песни к фильму «Шпион, которого я любила». Но каким-то странным образом эти слова переплетались со словами из другой песни – «Мужчина, которого я люблю»: «Однажды он придёт, мой любимый…» Или ему это чудилось, было подтасовкой?..
27
Роузи могла бы назвать себя завсегдатаем этого бара. С той только разницей, что она никогда не знала, что её ожидает в нём. И кто.
В этот раз она легко определила его как калифорнийский, как сотни таких в её памяти на Западном побережье: Венис-бич, Санта-Моника, Малибу. Она даже уловила шум океана и хрустальные возгласы, которые можно услышать только на пляже, приходившие из окна вдоль всей стены справа от входа. Ей показалось, что это не застеклённое окно, что можно подойти и ветерок обдаст лицо приятным жаром песка и свежим запахом моря. У самой кромки воды Роузи насчитала восемь детских головок, склонившихся над строительством крепости из мокрого песка. В баре у окна за столиком, ссутулившись над ноутбуком, сидел седой растрёпанный мужчина. Располневший, но когда-то, видимо, спортивный, даже, похоже, чересчур, как многие невысокие мужчины, пытающиеся компенсировать рост за счёт накаченных бицепсов. За другим столом расположился человек, совершенно наплевательски относившийся к своей внешности, – сильно и давно пьющий, пузатый, с красным большим носом. Тоже седой и полулысый. Напротив него, спиной к Роуз, сидел кто-то хрупкий. Перед ним на столе были расставлены разнообразные ёмкости для алкоголя. Не считая банки пива в руке носатого. Он улыбнулся Роуз, когда она подходила к стойке:
– Хай, Роузи! Sweet heart.
И она узнала в нем Чарльза Буковски. Роузи помахала ему и погрозила пальчиком:
– О, you naughty boy, Чарли!
Тот хохотнул и прохрипел в сторону пианино в углу:
– Play the piano drunk till fingers wont start to bleed a bit!
Худенький его товарищ, подняв палец, пьяно произнёс:
– Всё должно происходить медленно и неправильно… – это был русский аналог молодого Буковски: Веничка.
Буковски махнул на него рукой и опять обратился к Роуз:
– Хани, может, ты сможешь отговорить этого «фрика», – он кивнул на сидящего с ноутбуком. – Он всё-таки надеется на нобелевку и катает речи! Говна пирога ему дадут! Пусть лучше пишет лозунги камикадзе-космонавтам! Или займётся воспитанием своих засранцев. Плодовитый Норман!
И Роузи сразу поняла, что он говорит о Мейлере, американском писателе, авторе речи первого человека, ступившего на Луну, Амстронга, что ли. Норман Мейлер, наверное, заслуживал Нобелевской премии, хотя бы за долгожительство в литературе. Ну и за семейное положение. Шутка ли сказать – восемь детей от разных браков, то есть – алименты!
За баром стояла компания татуированных. Как клейма на лбах, у них чернели надписи, определяющие принадлежность: «Поколение X», «Поколение Р», «Поколение NEXT». Заказав себе выпивку, Роузи подумала, что в общем-то сегодняшняя публика в баре больше подошла бы к Гринвич-Виллидж Нью-Йорка. (Хотя она с трудом представляла себе эту самую «Виллидж».) На большом экране над баром крутились сёрферы в соревнованиях из Лонг-бич. В заворачивающей воронке волны исчезали сёрферы. «Мистер Доценко!» – крикнул бармен, и из-за столика к бару подбежало сразу четыре негра.
Роуз не понимала, что хотят ей сообщить такой вот инсценировкой. Она только подумала, уже идя к туалету, что обстановка здесь и в подземелье мало чем отличаются в этот раз.
28
– Роузи! Где же вы… бегаете? Вы действительно – бегаете? – Мелоди стояла посреди комнаты Роуз. – Вы оставили всё открытым…
Роузи в спортивном костюме, с ленточкой вокруг головы, запыхавшаяся, вбежав в дом, плюхнулась на диван.
– Ах, Мелоди! Здесь всё равно никого нет. Никого! Я обежала весь район и не встретила ни одной живой души! И все дома, кажется, пусты. Вообще это всё похоже
