Догони и добей!»
Иволгин смежил веки, наклонил голову и старался больше ни о чем не думать. Хотел вздремнуть, отдохнуть немного. Но перед глазами, разгоняя дремоту, вставали, таяли и опять вставали лейтенант Васюков, каким он запомнился за полчаса до гибели, Брагина, перетянутая в талии вафельным полотенцем, с распущенными черными волосами, пехотные офицеры в отставке, инвалиды.
Товарняк грохотал и поскрипывал. На голову Иволгина сыпалась паровозная сажа и колючее крошево прошедшего через топку угля.
Кондуктор накрыл его своим дождевиком.
— А то чертом, сынок, в часть воротишься… Жинка есть? Наверное, не успел обзавестись?
— Не успел. Комэска есть, батя, — ответил Иволгин не сразу. — Он почистит.
От дождевика пахнуло знакомым: пропитанной потом и запахами паровозных смазок — тужуркой отца.
— Комэска есть, — повторил он. — Комэска почистит лучше всякой жинки…
Смеркалось, когда поезд, обогнув рваный край горного хребта, ворвался в долину Копсан, в ее остылую тишину.
Впереди, справа по ходу поезда, мигали блеклые огни фонарей «летучая мышь», ровно растянутых по степи. «Огни ночного старта, — догадался Иволгин и оживленно потер глаза. — Порядок в авиации».
Он смотрел на огни, прижатые к земле, и думал теперь лишь о предстоящей встрече с друзьями. Не забыть бы передать Старчакову привет от Галины Михайловны и приглашение «Галчат» слушать.
С нетерпением ожидал Иволгин остановки поезда. Вот паровоз поравнялся с глиняными строениями станции. Сейчас! Вот промахнул кирпичную водонапорную башню. Сейчас, сейчас остановится. Но машинист, сбавив было пары, опять их развел. Тут Иволгин увидел впереди семафор с высоко вздернутым сигнальным дышлом, быстро перекинул взгляд на кондуктора и спросил упавшим голосом:
— Как же так, батя? Как же так?..
Старик и сам встревожился.
— Бывает, сынок. Попали под зеленый. Вот и прет. Со следующего разъезда вернешься, — начал было он успокаивать. — С встречным вернешься.
Но Иволгин, не слушая, раскрыл чемодан.
— Выпьешь, когда радость придет. Все равно разобьются. — Он положил к ногам старика бутылки. — Будь здоров, батя!
— Дурень! — Старик кинулся к Иволгину. — Лучше себя пожалей. Разобьешься насмерть! Стой!
Но тот увернулся от его рук, бросил под откос чемодан и следом спрыгнул сам…
Кредитор Шмакова, Нюся, в это время запирала буфет, и ей показалось, будто у человека, который соскочил с тормозной площадки пульмана, оторвалась голова. На самом деле то с Иволгина слетела фуражка. А он, пробежав за поездом метров двадцать, остановился почти напротив дверей буфета и, увидев Нюсю, высоко вскинул руку.
— Привет, родненькая! Ну и легка же ты на помине. Не запирай. Дело есть.
Девушка тоже обрадовалась, узнав товарища ее должника Шмакова, которого она уже давно не встречала. Догадалась, и какая у него забота, но виду не подала, повернула в замке ключ.
Иволгин нежно сдавил ладонями ее мягкие плечи.
— Нюся! Без гостинца меня ребята и на порог не пустят.
Плотно сжав губы, чтобы не рассмеяться, Нюся положила ключи в сумку, а из нее достала зеркальце, поднесла к самому носу Иволгина и прыснула со смеху.
— Да тебя такого чумазого и с гостинцем ребята к себе не допустят. С паровозом целовался?
Она взяла Иволгина за руку и решительно потянула к себе домой.
— Идем, отмою. Идем, идем. Не упирайся. Ты же, наверно, оттуда вернулся? — Она качнулась в сторону затухавшей зари. — Идем.
Нюся жила в глинобитной хате родного дядьки. В первой половине стояли диспетчерские аппараты, телефон и жесткий топчан, на котором спал ее дядька, начальник станции. Вторую занимала она.
Еще на пороге своей каморки Нюся принудила Иволгина разуться и тотчас же унесла портянки. Вернулась она минут через десять в халате с тазом и ведром теплой воды. За это время Иволгин огляделся. Он впервые попал в гости к Нюсе. Обстановки в комнате никакой не было, если не считать мягкого стула, приставленного к спинке кровати. Над кроватью висел тяжелый багровый ковер.
— А ты все полнеешь, — сказал Иволгин, опуская ноги в таз.
Она подвинула ему стул, сама стала впереди. Низко наклонясь, Иволгин не мог видеть весело поблескивающих глаз девушки. Он чувствовал на себе ее веселый взгляд и тоже весело болтал.
— Все полнеешь.
— А чего мне не полнеть? — поливая из кружки, отвечала Нюся. — Живу вольно. Это вы, бедолаги, перед каждым тянетесь. Пива не выпьете без разрешения начальства, оттого и тощие. Шмаков один у вас мужик как мужик… Горел он, твой-то товарищ, друг разлюбезный, — вдруг вставила Нюся, вздыхая. — Горел он тут, знаешь?
— Знаю.
Они с минуту молчали. После Нюся, придвигаясь ближе, сказала с прежней веселостью:
— Сними гимнастерку. Шею тебе, бродяга, помою.
— Не нужно. Я сам.
— Не командуй. Ты не в казарме. Тут я хозяйка. Снимай гимнастерку.
Иволгин повиновался.
— Мое начальство далеко, — продолжала Нюся, намыливая Иволгину голову. — Родителей тут нет. А дядька мне давно не указ. Куда хочу, туда и пойду. Только пойти некуда. Вы хоть бы клуб какой у себя построили. Да пригласили меня на танцульки.
— Война кончится, построим, пригласим.
— Скорее бы кончилась. Уж замуж хочется. Женись на мне, Толя, — помолчав, сказала она со смешком. — Парней тебе нарожаю, сколько захочешь.
— Чего же ты раньше молчала?
— А что? Никак тебя в бегах оженили?
— Так точно, Нюся!
— Ох, брешешь, Толя. Вас сейчас, гляди, оженишь.
Хозяйка не догадалась зажечь лампу. В парком полумраке глинобитной каморки навязчиво мелькали ее ядреные колени. Иволгин просяще застонал:
— Да закругляй ты. Я спешу. О женитьбе потолкуем в другой раз.
— А ты не спеши. Мы еще ужинать будем. Про войну расскажешь. Даром, что ли, я тебя купаю?
В степи послышался густой вечерний гул самолета. Быстро нарастая, он вскоре пронесся невысоко над станцией.
Отстранив девушку, Иволгин наскоро обтерся свежим полотенцем, натянул гимнастерку.
— Давай, Нюся, обещанное. Побегу.
Она уткнула руки в бока.
— Босиком побежишь? Я портянки твои постирала. Ляг вон, отдохни с дороги, пока высохнут.
— Ну, ты даешь! — растерянно уставился на нее Иволгин. — Кто тебя об этом просил? Тащи портянки какие есть. И обещанное. Плачу наличными. Быстрей, быстрей, Нюся.
Она вышла и, возвращаясь в каморку со свертком, грустно вздохнула.
— А тебя, похоже, Толька, правда оженили. Ну что ж, плати.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Полмесяца прошло, пока Брагина приручила к себе, в буквальном смысле — приручила, родную дочь. Ребенок очень долго, с шести месяцев, жил с чужим человеком.
Пока Валюха-цокотуха не стала называть ее твердо без напоминаний мамой и повиноваться ей во всем, Ната как-то ни разу по-настоящему не задумалась над тем, что она живет у Анохиных на всем готовом. И ничего другого не испытывала к ним, кроме благодарности.
