Таврии.
— Нет гитары. — Анохин наполнил два бокала вином до краев. — Давайте, Наталья Валентиновна, за нашу старую дружбу. За Вальку Брагина. Отличный был парень Брагин.
Ната почувствовала нежность к Анохину, дотронулась до его плеча рукой и ответила с грустной усмешкой:
— Зачем за нее пить, Евгений Александрович. Дружба наша не ржавеет, не слабеет. Какой была, такой и осталась, дружба моя с вами, — подчеркнуто выделила Ната последние слова.
— А вам не кажется… — решительно начал Анохин.
— Я все сказала, Евгений Александрович, — перебила Ната, нервно отодвигая от себя бокал. — Не говорите больше ничего. Ладно? Идите отдыхать.
Выпив вино один, Анохин шумно поднялся.
— Ладно. Ухожу. Сами тут развлекайтесь, как хотите, черт с вами!
Она тоже поднялась и, провожая Анохина виноватыми глазами, внезапно спросила:
— Евгений Александрович! А погиб ли Брагин?
Вмиг протрезвев, Анохин посмотрел на нее удивленно, словно увидел впервые.
— Скажите правду, Евгений Александрович. — Ната с хрустом заломила пальцы. — Мне кажется, Брагин жив. Но где он сейчас? Когда вернется? Ну что вам еще сказать такое, Евгений, чтобы вам не казалось… не думалось обо мне плохо!
Анохин оторопел, сник, пораженный таким откровением, и у него не нашлось ни слова, ни желания разубеждать женщину в ее вере в чудо. Овладев собой, он по-братски крепко сдавил ее узкие плечи и произнес ровно, твердым голосом:
— Ты же, Ната, видела его могилу. И слышала, что о гибели Брагина рассказывали товарищи. Больше мне добавить нечего… — Обрывая трудный разговор, он обратился к ней весело:
— Хочешь послушать «Галчат»? Завтра они выступают в долине с курсантской самодеятельностью.
— А что это такое, — нехотя отозвалась Ната.
— Детская капелла Тюриной. Есть у нас такая затейница.
— А где это — в долине?
— На дальней точке. В долине Копсан.
— А по-русски?
— В долине Смерти.
Ната задумалась, потом сказала, поднимая голову:
— «Галчата» в долине Смерти. Интересно… А вы сами поедете, Евгений Александрович?
— Я лечу туда. Рано утром. Слушать другую музыку. Завтра в долине обычные полеты. Концерт в обеденный перерыв. Если желаете, Наталья Валентиновна, проветриться — берите Валюху-цокотуху, пусть на самолеты вблизи посмотрит. Она давно меня об этом просила. За вами заедут. Но учтите, дорога — семь верст лесом, остальные по взгорьям скалистым да ущельям, страшно зубастым.
Ната натянуто улыбнулась:
— Не пугайте, Евгений Александрович. Я не из пугливых…
Тот посмотрел на нее долгим взглядом, в котором она прочла и сочувствие ее горю, и какой-то упрек, и еще что-то нежное, зовущее. Посмотрел, пожелал спокойной ночи и ушел в свой кабинет.
Было слышно, как Анохин стягивал сапоги, как щелкнул выключателем, гася свет, как чиркнул по коробку спичкой, должно, закуривая в постели. И потом еще много раз Ната слышала чирканье спичек. Она подумала: «Испортила человеку праздничный вечер. Да и только ли праздничный вечер?». Она подумала и решила: надо войти. Не думать больше ни о чем, войти и пусть… Видно, так суждено.
Нехотя подошла к зеркалу, холодными пальцами провела под глазами. А после быстро вернулась к столу, взяла бокал с вином, но в последнюю секунду решительно отвела его от губ, поставила на место.
— Войти и все. И больше ничего. — Подбадривая себя таким образом, Ната вся как-то сжалась, сгорбилась и, бесшумно ступая, будто крадучись, локтем приоткрыла дверь.
В его комнате пахло табачным дымом и было довольно светло. По потолку медленно ползал луч от фонаря, который снизу вверх прошивал окно с улицы и раскачивался на легком ветру.
Анохин лежал на кровати лицом к стенке.
— Евгений Александрович, — позвала Ната глухим голосом, не отходя от двери и прижимаясь к ней спиной.
Он не шелохнулся.
— Евгений Александрович, — снова окликнула она. — Ты же меня звал, правда, ведь звал? — И неожиданно для себя самой шагнула к нему. — Ну вот… Пришла.
Он поднялся, но, казалось, не оттого, что услышал близко знакомый женский голос, а оттого, что увидел на стене в изголовье кровати тень женщины со знакомыми ему тонкими очертаниями лица. И это напугало его скорее, чем обрадовало. Во всяком случае, так показалось Нате. Она совсем растерялась и от стыда обомлела.
Между тем Анохин встал с кровати, оглядел ее исподлобья и беззвучно рассмеялся. Совсем не обидно. Сдержанно, светло, как смеялся над шалостями ее дочери.
— Натка! Да ты, никак, пьяна? — Он взял ее на руки и, нежно целуя, понес к двери. — Нет, Наталья, не то… На всю жизнь я тебя звал. Иди отдыхай. Тебе завтра тоже рано вставать. Дорога в долину дальняя…
Широкую полосу выжженной солнцем земли и в центре ее облако пыли Ната увидела при спуске машины с крутого перевала. Она с дочерью ехала в кузове вместе с курсантами. В кабине, рядом с шофером, разместилась Галина Михайловна и самый молодой участник самодеятельности Алеша Тюрин.
Курсанты горланили знакомые Нате строевые песни. Это было как нельзя кстати. Иначе она бы, наверно, разревелась от стыда за свою вчерашнюю бабью глупость. Всю дорогу она думала только об этом: «Войти и пусть. И больше ничего, — издевалась над собой Ната. — Вот и ничего. Боже мой! И у меня еще не лопнули глаза…»
При спуске машину сильно раскачивало. Ната крепче прижала Валюху и подняла голову. Облако пыли уже рассеивалось. Самолеты больше не кружили в воздухе. Скоро машина опять побежала ровно к хорошо видному в степи скоплению грязно-зеленых «Яковлевых». У них на правом фланге повис в безветрии авиационный флаг. Там же поблескивал на солнце зонт на высокой ножке, под которым, облокотись на стол руководителя полетов, сидела изящная женщина — Фаина Андреевна, жена комэски. Рядом с ребенком на руках застыл Парамонов, комэска, чему-то улыбающийся. А немного в стороне Анохин в коричневой кожаной куртке что-то объяснял высокому седеющему майору Старчакову.
В центре «цирка», образованного плотным строем еще горячих ЯКов, шофер развернул грузовик и затормозил бортом к зрителям. Их было много. В большинстве своем молодых, серых от пыли, в одинаковых комбинезонах и потому похожих друг на друга.
Половина зрителей шумно устраивалась в тени крыльев под брюхом и в ногах у истребителей. Другая — на крыльях возле кабин. Одни, уже проглотив ужин, который им подавали в обед, вытирали губы, другие еще скребли ложками в мисках или потягивали из кружек чай.
Зрителей Ната разглядела позже, уже потом, когда курсанты-артисты, готовя себе сцену, сбросили с грузовика скамейки и опустили его борта. Прежде она увидела, как седеющий майор резко повернулся спиной к Анохину и, вначале неторопливо, с достоинством, а затем рысцой, направился к грузовику, из которого начали выпрыгивать «галчата». Двое
