— Э, да ты, похоже, жид, — протянул один из бойцов «Вотана».
— Нет, нет! — в панике закричал комиссар.
— Не ври, жид! — грубо заорали эсэсовцы. — Лучше признайся сразу.
— Нет, нет, что вы! — лепетал комиссар.
— Давайте просто спустим ему штаны и посмотрим, обрезан он или нет, — решительно предложил один из ССманнов.
— Да, да! — загалдели эсэсовцы. — Спустить с него штаны!
С комиссара стащили штаны. Под ними показалось шелковое нижнее белье.
— Ну что ж, — произнес грузный роттенфюрер, — сейчас посмотрим!
Кончиком штыка он приспустил трусы комиссара и присвистнул:
— Ну вот, он обрезан — так, как и полагается у евреев.
— Нет, нет! — заверещал комиссар. — Это была операция.
Это сделали согласно медицинским показаниям…
Роттенфюрер наотмашь ударил его по лицу, и комиссар заткнулся.
— Послушай, жидяра, мы отлично знаем, что ты и твои подручные сделали с этим несчастным фельджандармом здесь, в деревне, — проговорил он. — Вы отрубили ему руки. Выкололи ему глаза. И точно вам этого было мало, еще и засунули его служебный знак ему в задний проход. — Роттенфюрер покачал головой. — Как вы только можете делать подобные вещи?
— Но лично я не имею к этому никакого отношения! Я этого не делал!
— Ну конечно, не ты, — захохотали эсэсовцы. — Сейчас, когда ты стоишь перед нами со спущенными штанами, ты вообще больше ни на что не способен. Но зато раньше… — Они грозно надвинулись на него: — Признайся, Эренбургу[34] это понравилось бы? Он бы это оценил?
— Но…
Роттенфюрер снова хлестнул комиссара по лицу. Тот отступил на шаг назад, сплевывая на землю кровь вперемежку с выбитыми зубами. В его глазах вспыхнул панический ужас.
Воцарилась напряженная тишина. Слышны были лишь тихие всхлипывания комиссара да тяжелое дыхание обступивших его эсэсовцев.
— Ну хорошо, жид, — медленно проговорил грузный роттенфюрер. — Знаешь, что мы сейчас сделаем? Мы немножко укоротим твой вонючий еврейский член.
— Что, что? — залепетал комиссар. И сразу замолк, когда увидел, что роттенфюрер вытащил из заднего кармана брюк небольшой перочинный нож, которым немецкие солдаты обычно крошили табачные листья для своих пенковых трубок. Немец раскрыл нож и провел лезвием по коже большого пальца руки, проверяя его остроту. Комиссар с ужасом следил за его движениями.
— Положите его на землю, — спокойно распорядился роттенфюрер. — И держите крепче!
Десяток рук повалили комиссара на землю и крепко прижали его к ней. Русский смотрел на своего мучителя взглядом, полным ужаса и ненависти, но уже не пытался протестовать. Казалось, теперь он смирился со своей судьбой.
Роттенфюрер наклонился над ним и приготовился резать его член. Но чья-то рука перехватила нож.
— Отдай мне! — произнес повелительный голос.
Эсэсовец резко повернулся. Ругательство, готовое сорваться с его языка, застыло на губах, потому что на него пристально глядел Шварц. В темных глазах гауптштурмфюрера полыхала неукротимая ненависть.
— Эту работу сделаю я, — произнес Шварц.
— Конечно, господин гауптштурмфюрер, конечно, — пробормотал роттенфюрер и отдал Шварцу перочинный нож.
Шварц опустился на колени перед пленным комиссаром и проверил пальцем остроту лезвия — точно так же, как совсем недавно делал это роттенфюрер. Затем схватил левой рукой член комиссара. Тот не произносил ни звука. С его жирного лица исчезло выражение панического страха, которое заменила ненависть — обнаженная, открытая ненависть. Шварц невольно облизал свои внезапно пересохшие губы и покрепче перехватил нож. Неожиданно пленный комиссар плюнул ему прямо в лицо.
— Немецкая свинья! — выдохнул он в лицо Шварцу. — Грязная немецкая свинья!
Шварц сглотнул, но ничего не сказал в ответ. Даже не сделав попытки стереть с лица плевок, он принялся кромсать член комиссара.
…Три часа спустя штурмовой батальон СС «Вотан» наткнулся на второй рубеж линии обороны русских. И уже не смог продвинуться дальше ни на шаг.
Заходящее солнце заливало зловещим оранжевым светом передний край обороны русских за проволочным заграждением, охватив своим багровым пламенем все их укрепления, доты и дзоты. Догорая на них мрачным заревом, оно четко высвечивало каждую деталь.
— Судя по всему, у русских появился действительно талантливый военачальник, который относится к своим обязанностям не так, как это обычно делают члены коммунистической партии, — пробормотал Стервятник, опуская бинокль и почесывая кончик носа. — Кто бы он ни был, ему удалось создать очень крепкую линию обороны. Действительно очень крепкую.
Фон Доденбург и Шварц, стоявшие рядом, ничего не сказали. Было слышно, как потрескивает пламя, лизавшее два подбитых «тигра».
— Не буду объяснять вам, господа, что в этом месте русские имеют полное превосходство над любым нападающим, — продолжал Стервятник. — Справа здесь течет река, а слева возвышается железнодорожная насыпь высотой в три метра. Это означает, что наступать можно только в промежутке между этой рекой и насыпью, то есть на фронте шириной всего в один километр. А этот километр, как вы можете видеть, отлично прикрыт оборонительными сооружениями русских, в том числе и расположенными на возвышенных местах.
— Дайте мне приказ наступать, — проговорил гауптштурмфюрер Шварц с фанатично горящими глазами, — и я пробьюсь сквозь любую оборону противника.
Опустив бинокль, Стервятник с сожалением посмотрел на него.
— Мой дорогой Шварц, вы потеряете половину вашей драгоценной второй роты, не пройдя и первых двухсот метров. Посмотрите на огневые позиции противотанковых орудий русских, устроенные в районе железнодорожной насыпи. Как только вы подставите им свой бок, они расстреляют все ваши «тигры», точно в тире. Один танк за другим.
— Значит, остается лишь попытаться проникнуть через заднюю дверь, — усталым голосом произнес Куно фон Доденбург.
Стервятник кивнул:
— Точно. Идти в лоб будет самоубийством, а атака с фланга попросту невозможна. — Он рассмеялся циничным смешком.—Честно говоря, я ожидал, что в этом деле нам как-нибудь поможет Всевышний. Ведь в конце концов русские — официальные атеисты, а мы, немцы, ведем здесь священную войну. Но, кажется, Господь в последнее время не желает оказывать нам помощь. Так что остается лишь попытаться проникнуть в тыл русским через черный ход.
Фон Доденбург пропустил мимо ушей циничные реплики командира батальона и рассудительным тоном произнес:
— Лучше всего попытаться проникнуть в русский тыл, используя реку. Мы могли бы тихо перебраться через нее и неожиданно атаковать их справа. Остальные подразделения батальона должны будут также ударить в этот момент с фланга. Объединенными усилиями, думаю, мы сможем сделать это.
— Не сможем, а должны, фон Доденбург! — воскликнул Стервятник.
Стоявший рядом с ним гауптштурмфюрер Шварц щелкнул каблуками:
— Я вместе со своей второй ротой хотел бы пойти добровольцем и выполнить эту боевую задачу.
Стервятник отрицательно покачал головой:
— Нет, Шварц, это сделаете не вы, а фон Доденбург. После сегодняшнего боя его рота и так фактически превратилась из панцергренадерской в пехотную. А у вас пока еще осталось в целости и сохранности большинство ваших «тигров». Фон Доденбургу будет поручено скрытно переправиться через реку, вы же ударите русским во фланг.
— Но…
Стервятник отмахнулся от его возражений. Через пять минут план боевой операции был готов.
— Вы должны атаковать позиции русских в три ноль-ноль, фон Доденбург, — подвел итог Гейер, — как только услышите шум ложной атаки, которую будет проводить третья рота. Желаю вам удачи!
— Благодарю вас.
— А теперь я предлагаю вам немного поспать перед тем, как вы станете переправляться через реку.
Но, несмотря на сильную усталость, фон Доденбург так и не смог заставить себя сомкнуть глаз. Не могли заснуть и все остальные бойцы его роты. Вместе с Шульце и другими бойцами Куно сидел у костра, на котором эсэсовцы разогревали консервы с тушенкой. Со стороны второй роты доносился треск пистолетных выстрелов — Шварц, как обычно, проводил расстрел военнопленных.
Шульце скрутил самокрутку, набив ее захваченной у русских махоркой, глубоко затянулся — и тут же закашлялся.
— Черт бы побрал эту махорку! После нее рот воняет так, точно это подмышка гориллы.
Фон Доденбург рассмеялся:
— Ты еще должен быть счастлив, что у тебя есть хотя бы это. В третьей роте уже давно курят высушенные чаинки, завернутые в полоски из «Черного корпуса»[35].
— Да. Этого, мне кажется, уже достаточно, чтобы навсегда отвратить человека от курения. — Лицо Шульце было хмурым, на нем напрочь отсутствовала обычная для него задорная ухмылка.
