на огромной территории от Киева до Полтавы оказались в окружении многие наши части и соединения. Вначале, как и другие командиры стихийно сложившихся групп, Бурцев стремился любым путем быстрее вырваться из тисков. Чтобы избежать встреч с десантными отрядами и арьергардами противника, он вел свою группу преимущественно по ночам, обходя стороной населенные пункты и опушки лесов, откуда то и дело взлетали осветительные ракеты, доносились пулеметные и автоматные очереди.
Не располагающий достоверной информацией о сложившейся обстановке, Бурцев все же догадывался, что немцам, прорвавшим оборону на Днепре, удалось зажать танковыми клещами чуть ли не весь юго-западный фронт и, чтобы создать видимость сплошного наступления, они все время забрасывают в котел мелкие десанты, захватывают узловые дороги и мосты, сея среди окруженных панику.
Эти предположения Бурцева вскоре подтвердились. Разведчикам удалось захватить немецкого офицера. Пленный отказался давать какие-либо сведения, фанатично утверждая, что Москва и Ленинград пали и что фюрер уже назначил дату парада на Красной площади. Но обнаруженная при нем карта оказалась настоящим кладом. На ней красными треугольниками были обозначены населенные пункты с указанием частей и подразделений, дислоцировавшихся там. Вот тогда у Бурцева и созрело решение не просто выводить свою группу из окружения, а внезапными ударами уничтожать гарнизоны противника. С ним согласились майор Тарутин, исполнявший вместо него обязанности начальника штаба, и батальонный комиссар Травушкин, отступавший вместе с Бурцевым от самой границы.
Первый ночной бой за деревню, раскинувшуюся на берегу Псёла, прошел удачно. Сформированные Бурцевым ударные группы внезапно ворвались в село с трех сторон и полностью уничтожили вражеский гарнизон. Освободили около трехсот наших военнопленных, которых держали в огромной яме около кирпичного завода. Вооружившись трофейным оружием, они примкнули к отряду.
Теперь ночные налеты совершали чуть ли ни каждую ночь. К организованному, не потерявшему боеспособности пограничному отряду примыкало все больше разрозненных групп и бойцов, скрывавшихся в окрестных лесах и оврагах. Продвижение вперед, к линии фронта, которая, как предполагал Бурцев, находилась где-то в районе Белгорода, несколько замедлилось. Но зато противник ежедневно нес чувствительные потери и вынужден был в спешном порядке снимать мелкие гарнизоны, сосредоточивая их в крупных опорных пунктах.
Из окружения группа Бурцева вышла в конце сентября. Отыскав около Корочи штаб корпуса, Бурцев явился на доклад. Генерал Алексеев встретил его по-дружески. Выйдя из-за стола, обнял и, усадив за круглый столик, придвинул стакан чая.
— Вот, видишь, опять мы с тобой встретились. Очень рад. А за то, что сохранил отряд, большое спасибо. Мне рассказывали о твоих делах…
Вынув из планшета списки выведенных из окружения бойцов и командиров, Бурцев положил их на стол. Длинные прокуренные пальцы Алексеева жадно притронулись к пухлой стопке потрепанных листов. Увидев в конце порядковый номер, переваливший за тысячу, он встал.
— Молодец. Нам сейчас каждый боец дорог. Пограничников оставишь себе, остальных — на сборный. Что касается твоего предложения об истребительном батальоне, подумаем.
С тех пор они больше не встречались. А сегодня вечером Бурцева вдруг срочно вызвали в корпус.
— Вот и пришел твой день, — поднимаясь навстречу Бурцеву, сказал Алексеев. — Предложение о заброске в тыл противника истребительного батальона одобрено Военным Советом.
— Наконец-то, — обрадовался Бурцев.
— Теперь надо решить вопрос о командире. Кого бы ты порекомендовал?
— Если можно, — сказал, волнуясь, Бурцев, — прошу поручить мне.
Алексеев пристально взглянул ему в глаза.
— Откровенно говоря, другого не ожидал. Задание трудное. От твоего успеха будет зависеть успех всей операции. Но об этом ты подробно узнаешь в штабе. А пока готовься. Времени у тебя в обрез.
Из кабинета генерала Бурцев вышел радостный и окрыленный. На ходу одевая шинель, в дверях приемной он лицом к лицу столкнулся с высоким сухопарым полковником.
— Пральщиков? — радостно воскликнул он. — Вот
уж не думал тебя встретить здесь. Ты ведь, если не ошибаюсь, служил где-то в Сибири?
— Служил, — так же обрадованно ответил полковник, — а вот теперь меня с дивизией перебросили сюда. Очень рад, что, встретились. Сколько лет…
Бурцев, вспомнив, как ему навстречу шли колонны солдат в белых овчинных полушубках, спросил:
— Уж не твоих ли орлов я встретил в пути?
— Наверное моих.
— Отличная дивизия. Сейчас на фронте таких поискать.
— Выходит, будем воевать вместе? Ты все в пограничных?
— Да.
— Обожди меня, я сейчас доложусь генералу, а потом заедем ко мне.
Высокий, в хорошо облегавшей его сильные плечи шинели, Пральщиков выглядел гораздо моложе Бурцева, хотя были они одногодками. Кивнув головой, он легко зашагал по мягкой ковровой дорожке к кабинету, лихо позвякивая кавалерийскими шпорами.
…Впервые с Пральщиковым Бурцев познакомился в Москве. Это было вскоре после гражданской войны, когда Красная Армия спешно готовила свой командный состав. Тогда они и встретились в только что открывшейся школе краскомов. Бурцев приехал с юга, из кавалерийского полка, участвовавшего в штурме Сиваша. Молодой командир эскадрона, он отличился во время последнего боя, и командир полка, бывший питерский токарь Свиридов, вручая ему орден Боевого Красного Знамени, сказал:
— Храбрости тебе не занимать. А вот знаний маловато. Поедешь в Москву учиться.
Он перед строем снял с себя саблю и передал Бурцеву.
Это было настолько неожиданно, что Бурцев почувствовал, как в горле застрял колючий ком. Свиридову он и без того был многим обязан. Еще в германскую, когда их драгунский полк лежал в Пинских болотах, Свиридов вынес его раненого с поля боя. Потом они вместе участвовали в штурме Зимнего, обороняли Питер, а затем оказались на Волге, под Царицыном.
Свиридов был намного старше Бурцева. Но, несмотря на разницу в годах, он привык и полюбил этого добродушного парня. Ему нравилось в нем все — детская любознательность, смекалка, смелость. Это он рекомендовал Бурцева в партию, назначил командиром эскадрона.
Приехав в Москву, Бурцев растерялся. Без Свиридова ему было трудно. Как сын старается быть похожим на отца, так и он привык во всем подражать своему командиру. Даже перенял развалистую, неторопливую походку Свиридова, привычку смотреть в глаза собеседнику, говорить медленно и внятно.
И вдруг он оказался один. Бурцев почувствовал, как многого ему не хватает — и знаний, и житейского опыта, и умения налаживать отношения с незнакомыми людьми. По-видимому, сказывалась его скованность, та крестьянская стеснительность, которая часто даже смелых и решительных в бою людей делает робкими в обыденной жизни.
Первые дни Бурцев ходил насупившись, все подумывал, как бы вернуться в свой полк. Свиридову он часто писал длинные письма, заканчивая их неизменной просьбой отозвать его обратно в часть. Трудно сказать, чем бы все кончилось, если бы однажды Бурцев не увидел в комнате, где он жил, молодого высокого курсанта, который прибыл
