не попадать на валежник. Через каждые пятнадцать — двадцать шагов останавливались, прислушивались.
Шегуров, шедший впереди, иногда нарочно пропускал между ног небольшой пень, чтобы проверить внимательность Голубева. Но тот уже знал об этом приеме «старичков» и поэтому осторожно перешагивал через «ловушки», чем доставлял сержанту немалое удовольствие.
У расщепленной молнией пихты Шегуров неожиданно остановился и сделал знак. Голубев залег в нескольких метрах от него и стал напряженно всматриваться в темноту.
Вокруг было тихо. Но вот до слуха Голубева донесся хруст обломившейся ветки. Шорох приближался. От напряжения резало глаза, по спине пробегали холодные мурашки.
Сейчас!
Лейтенант взял наизготовку карабин, но в это время кто-то стремглав бросился в сторону.
— Кабарга, — прошептал на ухо Шегуров и отвел его руку, уже готовую нажать на спусковой крючок.
Они снова двинулись в путь. Теперь за каждым деревом Голубеву мерещились притаившиеся тени, чьи-то устремленные на него глаза. Он чувствовал, как по вискам медленно скатывались капельки пота, ползли за воротник. Но было не до этого. Он должен был все время следить за сержантом, чтобы в темноте не отстать и не опозориться на всю заставу.
Наконец они пришли к назначенному месту и залегли под деревом. Шегуров, внимательно осмотревшись вокруг, указал Голубеву на просеку, за которой он должен наблюдать.
Первые полчаса прошли незаметно. Но вскоре от непрерывного напряжения глаза начали смыкаться. Голубев оглянулся на сержанта и точно так же поджал под себя ноги, засунул руки в рукава. Холодный осенний ветер пробирался под плащ и ватник, заползал за воротник. Голубев попытался сделать несколько движений, но сержант слегка коснулся его локтем, давая понять, что надо прислушаться.
«Опять?»
Но никто не появился. Наверное, где-то рядом пролетела ночная птица.
Туман постепенно рассеивался. На низком темно-синем небе появились первые звезды. Чтобы преодолеть дремоту, Голубев пытался их сосчитать. Но звезд высыпало все больше и больше, и наконец все небо покрылось огненными точками, которые мигали словно разгорающиеся цигарки. Может быть, это сходство и заставило его вспомнить о душистом сибирском самосаде, которым Шегуров угощал его перед нарядом. В пересохшем горле то и дело першило, ноздри, казалось, улавливали горьковатый запах дыма. Нет, теперь не отделаться от этой мысли.
До чего же хотелось курить!
Голубев старался отвлечься и принимался считать ближайшие сосны: десять, двадцать, тридцать, сорок…
Но даже сосны напоминали ему огромные папиросы, которые так и хотелось зажать в зубах.
Слева снова хрустнула ветка. Голубев опять насторожился. На мгновение он забыл о табаке и весь обратился в слух и зрение. Тянулись томительные минуты. Еще раз хрустнула ветка. Он толкнул плечом Шегурова, и тот ответил ему тем же.
В просвете просеки мелькнули две тени и тут же скрылись. Рука сама легла на приклад.
Шаги приближались. Голубев старался не дышать, но от этого давило в груди, рябило в глазах. Вот тени снова появились на просеке и пошли прямо на них. Наконец-то! Ну, теперь они не уйдут! Лейтенант на всякий случай расстегнул гранатную сумку.
— Пропуск? — строго спросил Шегуров.
Идущий впереди спокойно произнес пароль и подошел к ним. Голубеву все еще не верилось, что это свои. Он продолжал пристально всматриваться в лица, не поднимаясь из-за дерева. Наконец узнал — Гуркин.
Начальник заставы присел около Голубева.
— Замерз? — спросил на ухо.
— Нет, пока терпимо…
— А курить хочется?
Лейтенант промолчал.
— Ничего, привыкнешь…
Гуркин поднялся, похлопал дружески по плечу и ушел.
Некоторое время Голубев прислушивался к удаляющимся шагам, а потом опять принялся считать сосны.
Мороз на рассвете становился все крепче. Ветви деревьев покрылись синеватым инеем. Осыпаясь, он колючими звездочками застывал на стволе карабина. Где-то в горах засветились первые костры пастухов.
Пора! Шегуров толкнул его в спину, и они с трудом поднялись, растирая отекшие ноги. Обратный путь к заставе казался уже не таким долгим. Они шли быстро, хотя так же осторожно и бесшумно.
Вот и застава. Доложив о возвращении из наряда, они первым делом направились в столовую и свернули по здоровенной «козьей ножке». В репродукторе послышался сначала сухой треск, а затем голос диктора:
— Говорит Москва! С добрым утром…
— С добрым утром! — улыбаясь, ответил Голубев. Он почувствовал, как по всему телу медленно растекалась сладкая усталость.
…Служба на границе все больше втягивала Голубева в размеренный круговорот. Теперь ему часто казалось, что он уже давно живет на этом небольшом выступе, острым треугольником врезавшемся в сопредельные страны. Здесь сходились границы трех государств.
На самому верху крутолобой горы, которую пограничники между собой называли Черной репой, стояли рядом три пограничных столба. Во время утренней проверки контрольной полосы Голубев часто приходил сюда и подолгу всматривался вдаль, пытаясь представить, каков он тот, иной мир, известный ему лишь по фильмам и книгам. Иногда он встречал пограничников с сопредельной стороны и с достоинством отвечал на их приветствия.
Но пограничная служба, несмотря на всю романтическую необычность, так и не стала призванием Голубева. В душе по-прежнему оставался восторженным мечтателем. В свободное время часто уходил в горы, где на зеленых лугах паслись отары гуцульских овец. Часами просиживал у костров, слушая заунывные песни пастухов, протяжный зов трембит, возвещавших о восход солнца.
Будучи заместителем начальника заставы, Голубев все же долгое время оставался на расстоянии от Гуркина. Начальник по-прежнему казался ему суховатым, необщительным. И только позже Голубев узнал его ближе.
Однажды Гуркин попросил Голубева съездить на станцию за своей женой Мариной, которая работала врачом при комендатуре. Он сказал, что у них сегодня предвидится небольшой семейный праздник.
Жену начальника заставы Голубев видел не раз. Миниатюрная, похожая на гречанку, с большими темными глазами, она казалась ему насмешливо-гордой и высокомерной. Поэтому просьбу Гуркина он принял неохотно и внутренне даже опасался этой встречи, боясь, что не сможет скрыть своей неприязни.
Марину он увидел около поликлиники. Она нервно ходила взад-вперед, часто посматривая на часы. Заметив Голубева, подъехавшего на старинном фаэтоне, каким-то чудом оставшемся на бывшей помещичьей даче, она удивилась.
— А что, Сергей занят?
— Да. Вы давно ждете?
Марина не ответила. Она молча села рядом и так, не проронив ни слова, ехала почти до самого дома.
Когда они преодолевали последний крутой подъем и сквозь верхушки пихт густо прорезался вечерний закат, она неожиданно спросила:
— А вы, говорят, пишете стихи?
Голубев смущенно оглянулся и покраснел. Ему казалось, что на заставе никто об этом не знает. Сделав вид, что не расслышал вопроса, он промолчал.
— Чудной вы, Голубев, — сказала Марина, когда они подъезжали к высокой зеленой вилле, у ворот которой их ожидал Гуркин.
— Ну, наконец-то! —
