воскликнул тот. — А я уже думал, не случилось ли что.
Гуркин быстро подошел к фаэтону, осторожно, будто что-то хрупкое и драгоценное, взял под руки Марину и опустил ее на землю.
— Пошли, — сказал он Голубеву, — боюсь, что все уже остыло.
В просторном зале, освещенном свечами, был накрыт праздничный стол. Голубев удивился.
— У вас день рождения? — спросил он.
Гуркин многозначительно взглянул на жену.
— Да, день рождения. Только не в прямом смысле. День рождения нашей семьи. Мы каждый род этот день отмечаем. Прошу к столу.
Наполнив бокалы шампанским, хозяин дома встал и, пристально посмотрев на Голубева, словно решая про себя, говорить или не говорить, произнес:
— У каждого из нас есть два самых близких человека — отец и мать. И третий — муж или жена. Чаще всего счастье или несчастье зависит от этого третьего. Я рад, что встретил самого дорогого человека, который принес мне счастье и на которого я могу положиться в самые трудные минуты жизни.
На глаза Марины навернулись слезы. Ее лицо сразу стало нежным и добрым, освещенным той внутренней радостью, которая возникает лишь в минуты душевного подъема.
— Ну, зачем ты так, Сергей, — сказала она дрогнувшим голосом. — Вечно ты…
Марина не успела договорить. Гуркин обнял ее за плечи, и она, привстав на цыпочки, ласково прильнула головой к его груди.
А потом они крутили пластинки, по очереди танцевали с Мариной, снова пили шампанское. Когда вечер подходил к концу, Марина вдруг остановила пластинку и, обращаясь к Голубеву, сказала:
— Bы извините меня, Александр, я вовсе не хотела обидеть вас неуместным вопросом. Так получилось…
Гуркин удивленно взглянул на Марину.
— Да нет, что вы, — отозвался Голубев. Стихи я на самом деле пишу. И, по-моему, — никудышные.
Сергей, поняв в чем дело, рассмеялся.
— У нас, брат, ничего не скроешь…
Голубев почувствовал себя неловко, будто его уличили в чем-то недостойном. И все же, не устояв перед просьбой Марины, стал читать стихи.
Читал он взволнованно, задушевно, весь преобразившись. Это были светлые юношеские стихи о зоревой тишине, озябших на рассвете голосах птиц, первом бое перепелов над пробуждающейся степью, о солнце, которое, как художник, горячей кистью пишет в горах весну.
— Какие же вы хоршие, — сказала Марина, обращаясь к мужу и Голубеву. — Вам бы не воевать учиться, а творить.
Провожая Голубева до заставы, Сергей сказал:
— А ты напрасно стесняешься своих стихов… — Он глубоко затянулся папиросой и, бросив ее, старательно растер каблуком.
— Мой отец шахтёр. После гражданской пешком ходил к Мичурину за саженцами. Йз Донбасса. Представляешь? И принес на горбу целую вязанку. Потом вырастил в шахтерском поселке первый мичуринский сад. Завидую ему. Он что-то оставил после себя. У меня не получилось. Мечтал стать художником. Говорят, неплохо рисовал. Но стал военным. Кстати, ты заходи, покажу тебе мои картины. Правда, между делом приходится рисовать, служба, сам понимаешь…
Посмотреть картины Голубеву не пришлось. Через два дня на рассвете в зеленой траве перед окнами заставы разорвался первый снаряд, высоко взметнув в небо черные языки пламени.
Голубев еще спал, когда в землянку вбежал Гуркин и крикнул:
— Ур-а-а! Наши Клин взяли… Бежит Гудериан от Москвы!
— Тише ты, — встревожилась Марина, — разбудишь…
— Сегодня никто не должен спать!
Гуркин подошел и попытался разбудить Голубева. Но тот спал мертвецким сном.
— Тогда вот что! — Гуркин достал из-под матраца флягу и, налив в кружки немного спирту, подал Марине и Чикунде:
— За нашу победу!
Кружки гулко звякнули. Снаружи донеслись возбужденные голоса бойцов, которые выбегали из землянок, узнав о радостной вести.
День, прихода которого так долго ждали, настал.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Голубев, слегка прихрамывая, осторожно поднялся по обледеневшим ступенькам крыльца и робко постучал в окно. Никто не ответил. Наконец он услышал шаркающие шаги хозяйки дома.
— Кто там? — спросила она. Узнав голос Голубева, стала торопливо отодвигать задвижку.
— Заходи, заходи. Стосковалась твоя голубка…
В маленькой, слабо освещенной комнате пахло лекарствами. Слева от окна, за занавеской, стояли две железные койки, аккуратно заправленные солдатскими одеялами. На одной из них лежала открытая книга и старая, тщательно отглаженная гимнастерка.
— Оля еще не пришла? — спросил Голубев, окидывая взглядом расставленные по углам горшки с геранью и фикусами.
— Припоздала что-то. И Марины все нет. Слыхала, в госпиталь-то опять раненых много понавезли. Горемыки бедные. И когда уж эта война проклятая кончится.
— Теперь уж недолго осталось, — сказал Голубев.
— Дай бог… Ну, ты жди тут, а я на печку пойду, зябко что-то.
Голубев присел к столу и, взяв с кровати книгу, погрузился в чтение.
В окно кто-то тихо постучал. Голубев быстро вышел в сенцы и, прислушавшись, по частому дыханию узнал Олю. Распахнув дверь, он увидел ее раскрасневшееся от мороза лицо, ласковые, улыбающиеся глаза, утренней синевой отливающие из-под заиндевелых ресниц.
— Как хорошо, что ты пришел, — прошептала она, прильнув щекой к его щеке. — Я так соскучилась…
Голубев, опьянев от этого прикосновения, бережно поднял Олю на руки. Ее теплые тонкие руки доверчиво обвили мускулистую шею.
— Уронишь, медведь, — шепнула она возле самого уха и снова прильнула к нему щекой.
— Замерзла? — спросил Голубев.
Зажмурив глаза, Оля покачала головой. Тихонько открыв дверь, чтобы не разбудить хозяйку, они на цыпочках вошли в комнату.
— Будем пить чай, — сказала Оля и, сбросив шинель, скрылась за перегородкой.
Только сейчас, при свете, Голубев заметил, как она похудела. В плотно облегавшей гимнастерке, высокая и тоненькая, она выглядела совсем школьницей. И только глаза были не по годам задумчивые и грустные.
Оле было восемнадцать лет, когда на их семью обрушилось несчастье. Ее отец, военный летчик, вернулся с финской войны ослепшим. Его привезли из аэропорта в крытой санитарной машине. Двое санитаров помогли подняться по лестнице, и он, отыскав на ощупь звонок, осторожно нажал на кнопку. Дверь распахнулась, и появившаяся на пороге высокая девушка в домашнем фартуке вдруг вскрикнула.
— Оля? — испуганно спросил отец и, уловив близкое дыхание, схватил ее за руки. Так стояли они долго, не шелохнувшись, пока Оля не пришла в себя. Проведя рукой по его изуродованному, покрытому красно-синими рубцами лицу, она еле слышно прошептала:
— Отец, что они с тобой сделали…
Но тут же, испугавшись этих слов и поняв, что сказала что-то не то, вдруг защебетала, быстро, прерывисто целуя его щеки, глаза, лоб влажными от слез губами.
— Папка, милый, родной наш, ты вернулся, мы так ждали тебя, дорогой мой папка… Да что же мы стоим здесь, пойдем, я сейчас позвоню маме…
Оля услыхала, как у него в груди что-то заклокотало.
