Оставшись в одиночестве, Тушин вдруг почувствовал в душе тягучую беспросветность. Взбудораженное опасностью сознание твердило, что лучше быть вместе со всеми в бою, чем находиться вот так, здесь, одному. Лежать, вздрагивая от грохочущих за спиной выстрелов и вертеть головой во все стороны, не зная, где, когда и откуда придёт враг.
Ему было по настоящему страшно. Зябко поёживаясь, он вытащил из разгрузки и выложил подле себя обе гранаты, затем, подумав, отогнул «усики» чеки у одной, следом у другой. За этими нехитрыми, но привычными действиями пришло успокоение. В конце концов, он пулемётчик или кто?
Стряхнув с себя остатки страха, (возникшая в мышцах слабость ещё только-только начала рассасываться), Тушин принялся вести наблюдение. Страх сгинул, осталась только тревожная настороженность.
«Почти как при прыжке», — почему-то в голову пришло именно такое сравнение. — «Уже парашют раскрылся, стропы управления в руках, нос по ветру и ждать, ждать соприкосновения с землёй. А грохот выстрелов — это ветер, всего лишь сильный ветер, — тут же: — Ничего прорвёмся». Глаза, чуть приподнявшись над укрытием, скользили по сторонам. Пулемётчик отмечал и наиболее вероятные места появления противника и намечал возможности собственного маневра — смены позиции, но в душе всё же надеясь, что к нему вскоре присоединится кто-нибудь из своих.
Главарь банды Хан уже успел пожалеть, что так неосмотрительно связался с проходившей мимо группой спецназа. Но уж больно лакомой показалась добыча, столь лакомой, что он решил променять на неё и машину одного из руководителей местной администрации и должную пройти здесь по утру минную разведку. Увы, орешек показался слишком жёстким и неудобоваримым. Но менять что-либо было поздно. Хан чувствовал, что легкая победа начала превращаться в глупое поражение. К третьей минуте боя он уже не знал, у кого теперь больше потерь: у тех, на кого он устроил засаду или у самим нападавших. Спецы шли слишком разрозненно, слишком проворно убрались с линии огня, слишком быстро открыли ответный огонь. Они оказались чересчур обучены. Не рассчитывавшие на подобный отпор боевики занервничали. Появились первые раненые. Хан бы наверное уже отдал приказ на отход, если бы не был уверен, что русский командир убит или по крайней мере ранен. О практике нахождения командира в ядре группы, рядом с радистами, не знал только ленивый, но тем не менее спецы с маниакальным упорством продолжили придерживаться этой гибельной для себя тактики — командир в центре, рядом два бойца с радиостанциями.
«Жаль, — подумал амир, — радиста не удалось срезать первыми выстрелами. Но кто мог предугадать, что тот окажется таким не в меру шустрым? Да и не он один»…
— «Центр», я «Лес» мы попали в засаду, мы попали в засаду, — поспешно затараторил Масляков, и друг поняв, что, возможно, говорит впустую, умолк в ожидании ответа.
— Тебя понял, — «Центр», а точнее радист, сидевший на приёме, тоже не был настроен на долгое рассусоливание. — «Лес», ваши координаты? Приём.
— Мы на дороге, мы на дороге, — не зная точного местонахождения, Масляков беспомощно огляделся по сторонам в поисках командира группы, но того нигде не было видно. И он, поняв, что Полесьев остается всё еще там, на простреливаемом асфальте, колебался недолго, — на повороте дороги, — радист мысленно попробовал представить направление и пройденное, после последнего выхода в эфир, расстояние. Тяжело дыша, словно от длительного бега, Масляков вытащил блокнот радиста и открыл его на последней радиограмме, — наши координаты, наши координаты, — повторил Масляков, прикидывая нужные поправки. Трезво рассудив, что туда-сюда пару сотен метров сейчас ничего не сыграют, он уверенно стал докладывать…
— Радиста, достать радиста! — орал красный от гнева Хан, тыкая стволом в направлении укрывшегося за небольшим бугорком Маслякова. — Убить его! Муса, ко мне!
Откуда-то сбоку показался слегка растерянный Муса — Хановский гранатометчик. В руках он держал пробитый пулей и теперь уже совершенно бесполезный РПГ седьмой.
— Уйди прочь, — лицо Хана пошло пятнами, он пожалел, что у него не было с собой снайпера. Устраивая засаду, он думал, что тот ему ни к чему. Но он ошибся и теперь эта ошибка могла ему обойтись слишком дорого. Сейчас снайпер был нужен как воздух. Да и людей амир взял непростительно мало — полтора десятка моджахедов, и при этом кроме автоматов лишь один гранатомёт и один пулемёт. Не собираясь вести долгий бой, Хан рассчитывал подбить БТР или «мотолыгу», потрепать малость «пехоту» и, не дожидаясь, когда те опомнятся, оставить высотку, уйдя в окружающий её со всех сторон лесной массив.
— Хан, — сквозь треск выстрелов до главаря донёся голос Аслана, — слева.
Хан повернул голову и увидел, как вдалеке перебегают крошечные фигурки, всё ближе и ближе подбиваясь к обрывистому подножию высотки. Амир всё понял.
— Пулемётчика сюда живо… уничтожить! — Закричал он, совершенно забыв о радисте. Хан не мог допустить, чтобы спецназовцы поднялись наверх и вышли ему во фланг. Аслан кивнул и начал смещаться вправо, к упоённо строчившему из пулемёта Руслану. А сам амир поднёс к лицу рацию и отдал короткую команду тройке Исакова.
Жарков почти перевалил через вершину, когда под ногами у него стебанула короткая пулемётная очередь. Болью ожгло икру, и младший сержант, громко матерясь, повалился за обратный скат осёдланной ими высотки.
— Сейчас перевяжу, — прямо над ухом послышался взволнованный голос Кудинова, — сейчас я, сейчас.
— Я сам, — и срываясь на мат, — ё-маё, живо выбирай позицию, — младший сержант зубами разорвал ИПП. — И не дай- то бог тебя заметят, — Жарков погрозил кулаком застывшему подле него снайперу, — мочи гадов!
Это последнее «мочи», наверное, и привело в себя слегка ошалевшего Кудинова. Он пригнулся и одним движением одев камуфлированную маску, низко пригнувшись, ушел дальше по склону. Только там Кудинов наконец-то вспомнил про рюкзак и, скинув его на землю, крылся среди ветвей начинающейся за взгорком растительности.
Казалось от момента первого выстрела прошла целая вечность, на самом деле перестрелка длилась не более минуты. Снайпер осторожно продвигался вперёд. Подходящая позиция нашлась у самого подножия, в пяти метрах от начинающегося асфальта, в тени переплётшихся между собой стеблей высокорослой ежевики. Шипы оказались длинными, неимоверно острыми. Медленно, не дай бог что бы они шелохнулись, продираясь сквозь них Кудинов изодрал плечи, истыкал локти, но позиция, выбранная им, оказалась действительно удачной. Он смог в этом удостовериться, едва приблизился глазом к резиновому, надетому на окуляр, наглазнику: чеховский пулемётчик, слегка увлекшись перебегающими внизу фигурками, приподнялся на локтях, открывая «перекрестию» прицела не только практически всегда видимую голову, но и верхнюю часть грудной клетки.
«Надо было под сошками подкопать, идиот», — нравоучительно заметил снайпер и плавно нажал спусковой крючок. Он стрелял практически не целясь, «на автомате», больше полагаясь на своё интуитивное чутьё — навел ствол, глянул в прицел, нажал спуск, цель поражена. Всё как в тире, как по мишени.
— Один есть…
Пуля вошла под углом чуть снизу, слегка цепанув росшую над обрывом траву, расколола приклад и, прошив его насквозь, ударила в грудную клетку. Чех, изо рта которого тут же хлынула кровь, судорожно попятился назад. Инстинктивно оттолкнувшись руками, он резко двинул пулемёт, и тот, перевалившись ножками через край обрыва, пополз вниз. Бросившийся было вслед за ним автоматчик схлопотал вторую, выпушенную Кудиновым, пулю…
Тем временем Андрей схватил группника под мышки и волоком потащил к проходившей по обочине небольшой канаве. Он уже преодолел половину расстояния, когда понял, что та слишком мала, чтобы укрыть в себе взрослого человека и что холмик, за которым спрятался разворачивающий станцию Масляков, подойдёт для этой цели гораздо лучше. Кислицын, выругался и сцепив зубы сменил направление.
