Петрович?
— Ну, это едва ли, — покачал он головой. Бороться немец будет до последнего, уж я знаю. Кому же охота самому в петлю лезть? В Берлине конец наступит, не раньше.
Нина Ивановна промолчала.
А ведь ежели так будем шагать, то скоро и до Берлина дойдём, — отвечая собственным мыслям, медленно проговорил Мокин.
Троих тяжело раненых погрузили на повозку, остальные пошли к лодкам пешком. Прощаясь с Ниной Ивановной, Герасименко сказал:
— Увидите комсорга, доктор, передайте ей наше спасибо. Это ведь она нас перевязала, санитара-то у нас сразу убило. А со мной, кроме того, особый случай произошёл. Когда высотку брали, я в проволоке запутался, а фриц же рядом, ракету пустил и гранатой прямо в башку метит, а я как связанный. Хорошо, комсорг выручила, свалила немца из автомата, а то бы не жить мне. Видите, как оно бывает. Даром, что женщина, а в атаке не всякий мужчина её перегонит. Я это своими глазами видел, не совру…
*
Отправив повозку, Мокин заторопился.
— Я к комбату пойду, — сказал он озабоченно. — Посмотрю, какие там дела, может, совет какой подам. Ежели найду около станции подходящее место для санчасти, пришлю за вами. Макарова-то видели сегодня?
— Не пришлось. Даже позвонить не успела, — ответила Нина Ивановна.
— Ну-ну… ничего. Всё ладно будет. Что ж, пойду. — Он, видимо, ещё что-то хотел сказать, но не сказал, повернулся и зашагал торопливо, сутулясь, почти не размахивая руками. Нине Ивановне почему-то стало жаль его: то ли потому, что его могли убить там, куда он шёл, то ли оттого, что ей хотелось ещё поговорить с ним о Макарове. Но остановить Мокина она не решилась.
Вскоре прибыли от станции первые раненые.
— Ранило нас у насыпи, вон у тех домиков, куда танки подходят, видите? — рассказывал высокий узколицый автоматчик, прикуривая от спички Назарова. — Не поверишь, Назарыч, как переправился на эту сторону, и закурить некогда было… Ну, из орудий немец бьёт крепко, однако наши идут хорошо, задержки не должно быть. Обойдут, ежели фриц заупрямится, артиллерией да танками раздавят. Там водокачка стояла, так её штурмовщики с одного захода свалили, сам видал.
— Раненых-то много? — допытывалась Нина Ивановна.
— Да нет, откуда же много? Вот только нас двоих пометило, да вон третьего ещё несут. Черепанов это, Кузьма Иванович.
Нина Ивановна отправилась ему навстречу. Ещё издали заметила запятнанную кровью, безвольно свисавшую с плащпалатки голову Черепанова. Бойцы, нёсшие раненого, заметив врача, опустили Кузьму Ефимовича на землю, устало присели рядом.
— Что, братцы, далеко ещё до реки? — очнувшись, спросил Черепанов и приподнялся на локте.
— Донесли до места, Кузьма, не беспокойся. Вон доктор сюда идёт, видишь?
— Ну? Спасибо вам, товарищи, вовек не забуду, как от смерти выручили.
— Какой может быть разговор! — махнул рукой один из носильщиков. — Не мы — другие донесли бы.
Нину Ивановну Черепанов встретил смущённой улыбкой, словно извиняясь перед ней за свою беспомощность.
— Как же так, Кузьма Ефимович? Вот уж не ожидала. Тебя ведь неистребимым пулемётчиком звали, помнишь? — Пальцы Нины Ивановны быстро и осторожно ощупывали его правую ногу.
— Я и есть неистребимый, — полушутя-полусерьёзно сказал Черепанов. — Уж как они хотели меня ухлопать, а не вышло. И не выйдет, доктор. Вот вернусь, ещё не такого огонька давать буду. Похлеще!
— Придётся тебе шину накладывать, — вздохнула Нина Ивановна. — Ты уж потерпи, я тихонько.
У него был перелом бедра и несколько осколков в голени. Кровь на виске была чужая.
— С Девяткиным вместе в яму хоронились, обоих и накрыло, — пояснил он.
Около двух километров Черепанова несли на плащпалатке, и Нина Ивановна только удивлялась, что он до сих пор сохранил и бодрость и былое спокойствие.
— Что ж, шину, так шину, вам видней, — говорил он, не переставая улыбаться. — Лишь бы толк был. А где же земляк мой, Назаров-то? На той стороне, что ли?
Назаров, позабыв об одышке, уже бежал по склону, спотыкаясь и размахивая руками. Даже возвращавшиеся на бреющем полёте штурмовики не могли привлечь его внимания. А ведь в другое время Назаров непременно проводил бы их отечески-восхищённым взглядом: его единственный сын был лётчиком.
Черепанов, после наложения шины почувствовавший сильную слабость, уже не улыбался и не пытался приподняться на локте. Уходивших в роту бойцов он просил:
— Пашке передайте — пусть бережёт пулемёт, как самого себя. Вернусь — всыплю ему, ежели что… Эх, не во-время меня подкосило, не во-время! — с горечью вырвалось у него.
Назаров подал ему пить, сочувственно сказал:
— На войне время не выберешь, Кузьма. Когда бы ни ранило, всё будет не во-время. Такая уж судьба солдатская. А ты не горюй, выздоровеешь, может, ещё догонишь нас. Пулемёт твой целый будет, я Дягилеву твои слова передам, да ещё от себя кое-что прибавлю. Не думай, я в прошлую войну тоже при пулемёте находился, дело знакомое. Найду, что сказать.
Потом он убежал за повозкой, и Нина Ивановна, видя, что Черепанов снова открыл глаза, решилась наконец, спросить.
— Как рота, Кузьма Ефимович? Макаров-то цел?
— А чего ему сделается? — усмехнулся Черепанов. — Такой-то командир и роту зря в трату не даст, и сам нигде не пропадёт, даром что отчаянный с виду. Подходим мы к станции, а комбат Макарова догнал и говорит: ворвёшься, дескать, первым — считай орден Красного Знамени за мной.
— И ворвались?
— Ворвались. Только без меня.
И Кузьма Ефимович опять закрыл глаза. Через минуту он спросил:
— Как думаете, доктор, скоро я на ноги встану? С точки зрения медицины, а?
— Право, трудно сейчас сказать. Во всяком случае, через полгода наверняка ходить будешь.
— Ну, нет, это для меня срок неподходящий. Раньше встану, — твёрдо произнёс Черепанов. — Мне, доктор, к шапочному разбору неинтересно являться. Мне ещё до неметчины хочется дойти, там бы я с них, живодёров, за всё спросил. И спрошу, вот увидите. Через три месяца в батальон вернусь.
— Вернётесь — вам все будут рады, — улыбнулась Нина Ивановна.
Тарахтя и позванивая колёсами, подкатила повозка. Черепанов, морщась, сам перевалился на поставленные носилки, уже с повозки сказал Назарову:
— Будь здоров, Егор, пиши о своей службе. Адрес я скоро пришлю. Может, из дому будет какая весточка, сообщи.
— Сообщу, Кузьма. И ты сообщай, ежели что получишь. Прощай пока.
— Счастливо оставаться…
*
Неудержимым весенним разливом двигался на запад фронт. Оставались позади нескончаемые квадраты неубранных хлебов, нескошенные луга, расцвеченные белой ромашкой и жёлтыми кругами «куриной слепоты», ожившие после двухлетней оккупации хутора и деревни, отягощенные плодами яблоневые и вишнёвые сады.
Дни, несмотря на близость осени, стояли на редкость жаркие, ночи — душные и тёмные. Над бесчисленными дорогами, по которым шли войска, даже и
