на то пошло, ещё триста километров без отдыха протопает. Я же к тому сказал, чтобы…
— О деле сейчас говорить надо, об отдыхе всегда успеем, — перебил Привалов. — Земляные работы можно прекратить, пусть люди ложатся спать, пока спокойно. За флангом своим следи в оба глаза, оттуда всего можно ожидать. Выставь туда ещё ружья два противотанковых, я пришлю.
— Вот за это спасибо, — обрадованно произнёс Овсюк. — У меня там ручной пулемёт стоит, да уж очень местность подозрительная, смотреть крепко придётся.
— Утром пехота подойдёт, прикроет твой фланг, а пока ты за него отвечаешь. Лес от тебя ближе всего советую разведать, что на опушке делается. Может, там незащищённые места обнаружатся, так ты подумай, как их лучше завтра использовать.
— Хорошо. Значит, вы прямо пойдёте, а я в обход махну? — улыбнулся Овсюк.
— Вот именно. Часа через два-три доложишь мне свои соображения.
— Слушаюсь. У меня, товарищ комбат, уже имеется планчик, я его уточню и представлю вам. Только… как же быть, ежели немцы первыми сунутся?
— Сдаётся мне, что непременно сунутся. Так ты и это обстоятельство включи в свой план, понял?
— Ясно. — Немного подумав, Овсюк добавил: — Лучше бы они совсем не совались, всё равно толку не будет.
— А это уж от нас зависит, — улыбнулся Федор Фёдорович. — У нас, Игнат Карпович, наступление по твёрдому плану идёт, сорвать мы его никак не можем. Слыхал, что комбриг утром сказал? Пусть, говорит, немцы сто танков против бригады выставят, а грейдер по ту сторону леса мы обязаны завтра захватить. Ты как смотришь на это?
— Конечно, захватим. Ведь до грейдера-то каких-нибудь пять километров. Ежели бы не лес, мы бы сегодня-туда вырвались, ей-богу.
— Кто — мы? Третья рота, что ли? — оживляясь, спросил комбат.
— А что ж такого? — заносчиво ответил Овсюк. — Может, скажете, что моя рота позади других шла?
— Нет, не скажу — посмеиваясь, продолжал Привалов — Однако, Макарова ты всё-таки не смог обогнать, верно? Да и Кубрачков два раза вперёд выскакивал, забыл?
— Пусть выскакивал, не спорю. А только завтра я всё равно первым на грейдер вырвусь.
— Гляди, не промахнись, Игнат, — предостерёг разгорячившегося Овсюка парторг.
— Не промахнусь. Не в первый раз.
— Верю, верю. Тебе промахиваться неудобно, твою хватку немцы ещё с переправы помнят. А вырвешься вперёд, всем батальоном тебя поддержим, будь уверен.
Простившись с Овсюком, комбат и Кожевников двинулись дальше. Шли молча, внимательно вглядываясь под ноги, обходя воронки и мотки изорванной колючей проволоки. Звук железных лопат, царапавших о камни казался особенно громким в темноте и почему-то раздражал Привалова. «Вот, врывается, хоть и знает, что завтра снова вперёд идти. Так и должно быть: завоёванного никому больше не уступим. Ни теперь. Ни позже… Очистим завтра лес, а там опять ровные места пойдут, зацепиться немцу негде будет. Погоним аж до самой границы, а там и до Германии недалеко», — размышлял он. Прервав свои мысли, комбат спросил парторга:
— В штаб теперь, Фёдор Фёдорович?
— Думал туда, да, наверно, не придётся, — озабоченно сказал Кожевников. — Сейчас шёл и вспомнил, что в первой роте у меня земляк появился, со вчерашним пополнением прибыл. Ещё с утра собирался порасспросить его о родном селе, да всё некогда было. Может он вести какие имеет, интересно узнать.
— Писем всё нет?
— Скоро должны быть. Понимаешь, как вычитал в газете, что моё село освободили, всё время о семье думаю. И некогда бы думать, а вот, поди ж ты, не могу не думать. Главное, чтоб детишки были живы-здоровы.
— Вот, не сказал бы сейчас, я бы так и не знал, что у тебя дети не были эвакуированы, — с упрёком произнёс Привалов. — Помнится, ты о матери всё беспокоился, да и об этом я через людей услышал. Что же, чужим меня считаешь, Фёдор Фёдорович?
— Ну, вот ещё! Не знаю, как ты, а я тебя, как брата, люблю. У меня младший брат был хороший парень, в авиационном институте учился. Под Москвой в сорок первом погиб… А ты говоришь — чужим считаю. Надо же такое сказать! — Фёдор Фёдорович, скрывая смущение, с нарочитой непринуждённостью хлопнул Привалова по плечу, шутливо продолжал: — ежели посчитать, сколько мы с тобой соли вместе съели, сапог по одним дорожкам износили, страху и радости пережили, то нам давно бы породниться пора. А о детях я потому молчал, что не люблю своими печалями чужие раны бередить. Мало ли люди горя за войну приняли, их ободрять надо, а вздыхать да жаловаться — невесёлая штука. Вот получу о сыновьях весточку, тогда уж и расскажу всем, какие они у меня молодцы.
«Думаешь, живы?» — хотел спросить Привалов, но промолчал, почувствовав неуместность вопроса. Некоторое время они молчали, думая каждый о своём. Потом Фёдор Фёдорович убеждённо сказал:
— Если немцы с утра упредят нас контратакой, им не поздоровится. Знаешь, о чём бойцы говорят? Ещё денёк-два, ну, может быть, чуть подольше, — и на границе будем. Иду я недавно мимо второй роты, слышу в окопе разговор. Подсел, закурил за компанию. О чём, спрашиваю, у вас речь? Да вот, отвечают, получили от земляка письмо с Первого Украинского, пишет, что две благодарности от товарища Сталина заслужил. Просит отписать, значит, как тут у нас дела идут. Ну, мы и советуемся, как лучше ответить, потому как благодарности мы ещё не имеем, и земляк, чего доброго, подумает, что мы тут спустя рукава воюем. Понимаете, товарищ парторг, какая история?.. Выходит, и погордиться нам перед земляком нечем, хотя и бьём немца как будто неплохо. Как, по-вашему?.. Очень даже неплохо, говорю, раз немец перед нами бежит. А насчёт письмеца вот мой совет: подождите дня три, на границу выйдем — непременно от товарища Сталина благодарность получим. Вот тогда и напишете. Только вот загвоздка: упираются фрицы, не хотят, видно, на границу нас пускать…
Фёдор Фёдорович улыбнулся, вспоминая свой разговор с саратовскими земляками, а Привалов нетерпеливо спросил:
— Ну, а дальше? Что же они ответили?
— Пусть, говорят, товарищ Сталин не сомневается: не подведём. У них, брат, сейчас такое настроение — любое препятствие сметут.
— Да, успех окрыляет, по себе знаю, — сказал Привалов. — Я ведь, Фёдор Фёдорович, тоже о сталинской благодарности мечтаю, хотя и понимаю, что мы ещё мало сделали, чтобы её заслужить.
— Что ж, если мы пока мало сделали, зато, по-моему, никто и ничто не может нам помешать сделать больше, — убеждённо проговорил Фёдор Фёдорович. — А так как о сталинской благодарности мечтаем не только мы с тобой, то наверняка сделаем всё, что надо.
— Обязательно сделаем, — ответил Привалов.
Вскоре они расстались. Кожевников свернул в первую роту, комбат пошёл к Макарову.
В
