Москве заговорил? Ведь она скоро будет салютовать нам. Сталин следит за нами, ему известно, как мы тут воюем. Вот как выйдем на границу, он обязательно прикажет дать салют. Я так и Быстрову сказал: обороняться, может, и придётся, но задерживаться надолго мы никак не можем.
— Конечно, — кивнула Лариса. — Ведь этого салюта вся страна ждёт.
— В том-то и дело, — озабоченно произнёс Привалов. — Вот что, Ларочка, идём-ка побыстрей, возможно, есть свежие новости. Немцы что-то подозрительно притихли, даже по местечку больше не бьют.
— А может, они ушли?
— Ну, нет, — покачал он головой. — Их можно только заставить уйти. Тебе не холодно? Ночь становится прохладной.
— Что ты! — рассмеялась она. — С тобой мне всюду тепло.
*
Для штаба раскинули ту самую брезентовую палатку, в которой Ларисе довелось спать в ночь перед наступлением. Только тогда она стояла вся на виду, а теперь почти по крышу спряталась в глубоком котловане.
Невдалеке, укрытый ветвями, чёрным пятном возвышался штабной автобус. Возле него, позванивая ключами, возился шофёр — очевидно, исправлял неполадки после большого пробега. Отсюда тёмные силуэты разрушенных зданий местечка вырисовывались на фоне звёздного неба особенно отчётливо. Казалось, они были совеем рядом, и в то же время, если долго смотреть на них, развалины представлялись бесконечно далёкими. Белый мертвенный свет ракет, изредка вспыхивавших где-то за рощей, причудливо менял очертания окружающих предметов, словно передвигая их со своих мест.
Сумароков с Курочкиным сидели за столом, склонившись над развёрнутой картой. Когда они подняли головы при входе комбата, Лариса увидела их глаза, сухие и покрасневшие от бессонницы. «Неужели и у меня такие? — подумалось ей. — А у Привалова глаза нисколько не изменились, хотя он-то уж наверняка спал меньше моего».
— Фёдор Фёдорович не приходил? — спросил Привалов, присаживаясь к столу. — Значит остался ночевать у Кубрачкова. И правильно сделал, — там над головой полтора метра земли, а здесь одна парусина.
— Землянку для штаба заканчивают, — сообщил Сумароков.
— Давно бы надо. Какие новости, Павел Васильевич?
— Новости в основном те же. Первый батальон занял северо-восточный угол леса, но на грейдер не вышел и вынужден закрепляться. Вот последняя разведсводка с данными о противнике.
Подав комбату листок, Сумароков набил табаку в ещё горячую трубку.
— Добре, — усмехнулся Привалов, пробежав глазами сводку. — Значит, с танками придётся иметь дело, Павел Васильевич? Что ж, к этому нам не привыкать. Пушки я передвинул за дорогу, вот сюда. Слева, на участке Овсюка, немцев, кажется, нет, вот оттуда мы и ударим.
— Я тоже так думаю, — сказал Сумароков.
К столу подошёл ефрейтор Коротков с вещевым мешком, и Курочкин, взглянув на него, тотчас убрал карту. Коротков достал из мешка хлеб, баночку с сахаром, три кружки и затем, как бы извиняясь, произнёс:
— Чай совсем остыл, товарищ капитан. Подогреть, может?
— Не стоит. Давай, какой есть, и ложись спать, — сказал Привалов. — Имей в виду, воевать завтра придётся всерьёз, похуже, чем в местечке.
— Уж куда серьёзнее — скоро Пруссию в бинокль будет видно, — усмехнулся Коротков.
Допив вторую кружку, Привалов снова развернул карту, сделал на ней несколько отметок карандашом, в раздумье потёр ладонью лоб. Потом, словно вспомнив, что он не один, сказал:
— Давайте спать, товарищи… Лариса Михайловна, ложитесь, у вас уже давно глаза сами закрываются. — Он оглядел помещение, подыскивая место, где можно бы прилечь. — Однако тут не очень-то просторно. Может, вам к Нине Ивановне пойти? У неё вы чудесно бы отдохнули.
— Ну, нет, туда я не пойду. Там и проспать можно, а мне ведь к Быстрову, чуть свет, идти надо. Лариса прошла в задний угол палатки, расстегнула ремень. Курочкин вытащил чью-то шинель, разостлал её в углу, в головы положил свою сумку.
Привалов, улыбаясь, стоял тут же, держа в руках плащпалатку.
И когда Лариса легла, услышала, как Привалов, наклонясь, тихо произнёс:
— Спокойной ночи…
Спустя минут пять Сумароков вполголоса говорил Привалову:
— Помните наш первый разговор о Потаповой? Насчёт того, может ли девушка быть комсоргом? Признайтесь, что вы были тогда неправы.
Привалов, поднял от стола отяжелевшую голову, спокойно ответил:
— Я уже признался, Павел Васильевич. Мы с ней вместе шли сюда, и я прямо сказал, какого я сейчас о ней мнения. Думаю, что на этот раз я не ошибся.
Привалов сказал это, припомнив свою первую неудачную любовь.
— А я ещё тогда был уверен, что Потапова окажется на своём месте. Но всё-таки ей тяжелее, чем нам, мужчинам.
— Тяжело было в первые дни. Она сознательно искала трудностей, чтобы проверить себя. Теперь ей будет легче.
— Конечно. Вы знаете, что она ответила Фёдору Фёдоровичу, когда тот упрекнул её за излишний риск? Мы, говорит, должны с вами так воевать, чтобы каждый боец в трудную минуту чувствовал: партия, комсомол — с нами… Фёдор Фёдорович только руками развёл, потому что это его собственные слова были, из его доклада. Потом рассмеялся и говорит: «Правильно поняли задачу, товарищ комсорг. Но учтите, выдержка нужна коммунисту не меньше, чем смелость…».
*
За ночь, обследовав впереди, лежащую местность, Быстров успел лишь примерно определить, где проходил передний край немцев. Ему важно было точно выяснить, как далеко отстоят пулемёты и боевое охранение противника, а что делалось за их спиной в глубине леса — об этом Быстров мог лишь догадываться. Правда, комбат предупредил, что немцы спешно перегруппировывают свои части, готовясь к контрудару, однако Быстров непоколебимо верил, что наступать утром будут не немцы, а наши.
Тем не менее, окопался он прочно. Позиция Быстрову нравилась: заросший высокой травой бугор, прикрывая дорогу, имел прекрасный обзор, находился в достаточной удалённости от батальона и, главное, не был у врага на подозрении. Задача взводу ставилась одна: затормозить первый удар немцев, если они попытаются его нанести — утром или ночью. И Быстров, прикидывая в уме свои возможности, до тех пор не смыкал глаз, пока все бойцы не зарылись в землю.
За час до рассвета, наказав Дергачёву и Матюшкину зорко смотреть и чутко слушать, Быстров прилёг. Легли и остальные бойцы, разместившись в своих тесных окопчиках.
Дергачёв, широколицый, губастый, добродушный увалень, и Матюшкин, невысокий, беловолосый, мечтательный паренёк, расположились на хребте бугра, ближе к дороге. Трава здесь росла особенно густо, хотя и начинала уже местами увядать. Предутренняя роса только что выпала, пахло зеленью и вскопанной землёй, как в саду. Дергачёв прижимался к траве разгорячённым лицом, искал языком прохладные капельки росы, приглушённо фыркал и мотал головой, стараясь прогнать сон.
Матюшкин лежал на спине, смотрел на знакомое с детства созвездие Большой Медведицы, неторопливо думал. Шелест травы и звёзды напоминали ему родные северные луга, сенокос, страшные сказки в
