и так знаю, что он меня поддержит, — При этом Старцев многозначительно взглянул на парторга. — Я думаю, полковник не хуже меня видит, какие выгоды сулит захват этой высоты. Можете не сомневаться, если будет успех, он первый меня поздравит… Неужели, в самом деле, комбригу приятно смотреть, как топчется перед этой сопкой Соболев? Разве это война?
— Война, Михаил Данилович, и война серьёзная, — примирительно заметил Манцуров. — В такой войне одним наскоком много не сделаешь.
— Смотря какой наскок и какой командир, — снисходительно возразил комбат.
— Верно, — сказал Привалов. — Только перед тем хороший командир семь раз проверит свои возможности, чтобы потом не ошибиться.
— Вот, вот! — криво усмехнулся Старцев. — Пока вы меряете да проверяете, тем временем и лето пройдёт. Умно, нечего сказать.
— Да уж и не так глупо, как вы думаете, — спокойно проговорил Кожевников. — Осторожность на войне — не последнее дело.
— А я, собственно, а не приглашаю вас рисковать со мной, — вкрадчиво ответил Старцев. — За неуспех буду отвечать я, а не вы с Приваловым. Что же, по-вашему, пусть сопка остаётся у немцев?
— Но приказ? — начиная терять терпение, спросил парторг. — Ведь у нас нет приказа брать эту сопку. Значит, и толковать об этом пока не стоит.
— Да, такого приказа у нас нет, — с сожалением подтвердил Трубников.
— Нет, так будет! Прикажу — и вы пойдёте к чорту на рога, не только в наступление. Понятно? — Старцев вдруг замолчал и, отвернувшись, глухо добавил: — Я сегодня же переговорю с комбригом и сообщу вам его решение. Так что дискуссий тут разводить нечего.
Манцуров взял газеты и быстро вышел из землянки. Привалов так и не успел разглядеть, что с ним: возмущён ли был замполит или просто очередной приступ малярии? Наступило неловкое молчание. Не докурив папиросы, Привалов надел фуражку. Трубников, у которого всё ещё после окрика комбата гневно вздрагивали ресницы, также оделся, собираясь уходить.
Взглянув прямо в лицо Привалову, Старцев сказал:
— Вас проводит начальник штаба. Долго не задерживайтесь, батальон не сильно разбросан. Потом заходите ко мне, поговорим.
Привалов кивнул и уже в дверях недоуменно пожал плечами. О чём ещё говорить? И так ясно: всё останется попрежнему.
*
На улице Трубников предложил:
— Пойдём напрямик. Во-первых, так ближе, а во-вторых — безопаснее.
Привалов согласился, и они полезли вверх по голому скату оврага. Выбравшись на гребень, Привалов увидел перед собой те же пустынные холмы, но теперь он уже различал на них и окопы, и пулемётные гнёзда, и даже людей, перебегавших по неглубокому ходу сообщения.
Влево и немного внизу пролегала дорога. Несмотря на обстрел, по ней то и дело сновали машины: порожние — в тыл, со снарядами — к холмам. Между взрывами в уши назойливо лез гул немецких самолётов. Они держались на большой высоте, и это было, пожалуй, опаснее, чем если бы они пикировали: неизвестно, когда и какое место им вздумается пробомбить. Пять минут назад двухфюзеляжная «рама» сбросила несколько мелких бомб далеко за кухнями, а сейчас она кружилась над самой головой. Особенно мощные взрывы доносились из-за холмов справа — там находилась та самая высота 103, которую не мог взять майор Соболев. Оттуда же залетали сюда не нашедшие цели, видимые простым глазом болванки, после рикошета о землю высоко подпрыгивавшие и с зловещим фырканием зарывавшиеся в мягкую пахоту.
Привалов, отвыкший от фронтовой обстановки, чувствовал себя не совсем уверенно. Он старался не замечать окружающего, но это ему плохо удавалось. Он был рад, что Трубников шёл, не оглядываясь.
Вскоре они добрались до первой роты. Рота лежала по эту сторону длинной и плоской гряды, изволоком поднимавшейся на запад. Бойцы размещались в неглубоких окопах, кое-где прикрытых бревенчатым настилом. Как и везде, здесь почти не видно было людей. Но в окопах ни на минуту не замирала обычная фронтовая жизнь: разговаривали о войне, о доме, о втором фронте, писали письма, читали газеты, бойцы брились, пили чай, чинили одежду. По вечерам ходили к соседям в гости, делились новостями, передавали разноречивые слухи о скором наступлении. Вынужденное бездействие надоело всем, но особенно невыносимым оно стало после того, как узнали, что соседний батальон дерётся.
Трубников и Привалов побывали в каждом взводе, и всюду их встречали одним и тем же вопросом:
— Когда же мы-то двинемся? Осточертело сидеть…
— Скучно, что ли? — улыбаясь, спрашивал Привалов.
— В первый день ничего было, а теперь отдохнули, отоспались, заедает скука. А главное, обидно, товарищ капитан: соседи-то опять наступают.
Трубников на вопросы отвечал уклончиво, — видимо, боялся проговориться, что и он в душе считает это сидение слишком затянувшимся.
— Поживём — увидим, — говорил он, хмурясь. — Когда прикажут, тогда и двинемся, а пока отдыхайте, готовьтесь. Покамест задача у нас одна: закрепить отвоёванное. Прошли мы немало, и немцу с этим нелегко примириться.
— Вот и мы об этом говорим: пустили бы нас вперёд, сразу бы примирился, — смеялись бойцы.
В остальных ротах было то же самое — те же окопы, те же разговоры и то же общее нетерпение. Здесь Привалов встретился с командирами рот, со своими старыми знакомыми. Все они были не похожими друг на друга ни по внешности, ни по характеру. Лишь стремление поскорее «взяться за дело» было одинаково сильно у каждого. Лейтенант Кубрачков, розовощёкий блондин, слегка заикающийся и стеснительный, как всегда, говорил мало, а когда узнал, что наступление откладывается, и вовсе замолчал. Зато старший лейтенант Макаров не жалел слов, возмущаясь бесполезной, по его мнению, тратой дорогого летнего времени.
— Фрицам теперь не до атак, — говорил он возбуждённо, — а через пару дней они укрепятся, и тогда будет вдвое труднее их сбить. Ежели нажать сейчас, сегодня, — они побегут. Честное слово, побегут. — Заметив, что Привалов улыбается, Макаров добавил: — Конечно, за весь фронт я не ручаюсь, но перед нашей ротой они побежали бы, будьте спокойны.
Макаров напоминал Привалову одного близкого и любимого школьного товарища, Тошку Свинцова. То же задорное, оживлённое лицо, та же порывистость в движениях, лишь в глазах, таких же чистых и синих, иное, незнакомое выражение. Наверное, такое же жёсткое выражение появилось и у Тошки за эти годы, — он ведь тоже с первых дней на фронте.
Командир роты старший лейтенант Овсюк, был лет тридцати пяти, огромного роста, медлительный и серьёзный, бывший начальник сплавной конторы на Северной Двине. Разговориться с ним по душам редко кому удавалось. Порядок в его роте был образцовый, казалось даже, что и бойцы у Овсюка выглядят строже и опрятнее. Но в бою Овсюк действовал вяло, избегая даже малейшего риска, и поэтому офицеры его недолюбливали. А Старцев постоянно изводил его насмешками. Однако и он
