рубашку — слишком просто, словно я стажерка, которую взяли “на посмотреть”.
В итоге остановилась на темно-синих брюках, тонком молочном свитере и длинном тренче. Достаточно спокойно. Достаточно женственно. Достаточно так, чтобы не выглядеть женщиной, которая два часа собиралась на рабочую встречу.
Хотя именно это я и делала.
— Позор, — сказала я отражению в зеркале.
Отражение не спорило.
Телефон завибрировал ровно в семь ноль одну.
Я внизу.
Никаких “добрый вечер”, “выходите”, “не спешите”. Конечно. Зачем вежливость, если можно быть Матвеем Громовым.
Я схватила сумку, папку для заметок, ключи и, прежде чем выйти, на секунду замерла в прихожей.
Странное чувство.
Волнение. Настоящее. Почти девчоночье, что ли.
Это раздражало.
Я закрыла дверь и спустилась вниз.
Его машина стояла прямо у подъезда — черная, дорогая, безупречно чистая, как будто даже московская пыль боялась на нее садиться. Матвей вышел сам, открыл мне дверь — и это почему-то выбило меня из колеи сильнее, чем если бы он просто остался за рулем.
— Добрый вечер, — сказал он.
— Надо же, — не удержалась я. — А вы умеете.
— Что именно?
— Начинать встречу без командного тона.
— Не обольщайтесь, это разовая акция.
— Жаль. Я уже начала привыкать к вашей человечности.
Он чуть усмехнулся и дождался, пока я сяду.
Внутри машина пахла кожей, холодом с улицы и чем-то его, уже знакомым. Это тоже раздражало. Все, что касалось этого мужчины, слишком быстро становилось узнаваемым.
Матвей сел за руль, выехал со двора и несколько минут молчал.
Я тоже.
Потому что в тишине с ним было почему-то не неловко. А это уже тревожный звоночек.
За окном полз вечерний город. Фонари размывались по стеклу, витрины магазинов светились, как декорации к чужой, более простой жизни, где люди после работы едут домой к тем, кто их ждет, а не за город, смотреть дом и разбираться в сложной истории незнакомого мужчины.
— Спрашивайте, — вдруг сказал Матвей.
— Что?
— Вы же хотите о чем-то спросить. У вас это на лице написано.
— У меня вообще очень информативное лицо.
— К сожалению. Иногда даже слишком.
Я повернулась к нему.
— Тогда ладно. Спрошу. Почему именно я?
Он не ответил сразу.
Руки на руле были спокойными, уверенными. Мужские руки. Красивые. Я отвела взгляд почти раздраженно.
— Потому что вы умеете делать пространство живым, — наконец сказал он.
— Это уже было. Повторяетесь.
— Хорошо. Тогда честный ответ?
— Предпочитаю именно его.
— Потому что вы не старались мне понравиться.
Я удивленно моргнула.
— Это что, теперь редкость?
— Очень.
— И вам это понравилось?
— Меня это зацепило.
Сказано было спокойно, без нажима, без флирта. Но между словами будто щелкнуло что-то невидимое, и я тут же отвернулась к окну.
Так.
Нет.
Не надо.
Не на первой же поездке.
— А вы всем женщинам такое говорите по дороге на объект? — спросила я чуть суше, чем хотела.
— Нет. Только тем, кого приглашаю работать в свой дом.
— Прямо отлегло.
Он снова усмехнулся.
— Арина, вы всегда защищаетесь шутками?
— А вы всегда задаете личные вопросы так, будто имеете на это право?
— Нет. Только когда мне не отвечают на предыдущие.
— Я ответила. Просто вам не понравился ответ.
Несколько секунд мы ехали молча.
Потом он сказал:
— Хорошо. Больше не буду.
И вот это почему-то подействовало сильнее любого давления.
Когда мужчина вроде него не давит, а отступает сам — это обезоруживает.
Я посмотрела на него внимательнее.
Профиль жесткий. Линия челюсти напряженная. Усталость у глаз, которую не скрыть никакой собранностью. И эта странная привычка держаться так, будто расслабиться значит проиграть.
— А вы? — спросила я тише. — Вы всегда такой?
— Какой?
— Как будто все время в боевой готовности.
Он чуть сжал руль.
— Почти всегда.
— Тоже плохая привычка.
— Полезная.
— До первого человека, рядом с которым она становится невыносимой.
Матвей бросил на меня короткий взгляд.
— Вы часто так быстро ставите диагнозы?
— Только интересным случаям.
— И я, значит, интересный случай?
— К сожалению.
На этот раз он рассмеялся в голос. Низко, коротко.
И машина как будто стала теснее.
Мы выехали из города, и пейзаж за окном начал меняться. Стали реже дома, шире темнота, чернее деревья. Дорога уходила вперед ровной лентой, фары выхватывали мокрый асфальт и редкие указатели.
Я смотрела в окно и чувствовала, как внутри растет это странное ожидание. Не от поездки даже. От чего-то еще.
От дома.
От девочки.
От мужчины, который сидел рядом и, похоже, сам не понимал, зачем впустил меня в свою жизнь так быстро.
Через сорок минут мы свернули с основной трассы и поехали по тихой дороге между высокими соснами.
А потом впереди показался дом.
Даже в темноте он был красив.
Подсветка мягко выхватывала светлый камень, большие окна, террасу, линии крыши. Не кричащая роскошь, нет. Дорогой вкус, архитектура, продуманность. Но при этом — пустота. Та самая, которую я чувствовала по фотографиям.
Дом стоял как человек, который очень старается казаться целым.
Матвей заглушил мотор.
— Ну? — спросил он.
Я не ответила сразу.
— Красивый, — сказала наконец. — И несчастный.
Он повернул голову.
— Несчастный?
— Да. Простите, но он именно такой. У него все есть, кроме ощущения, что здесь живут. Любят. Дышат. Роняют игрушки, спорят на кухне, забывают кружки на подоконнике.
Матвей смотрел на дом долго, потом перевел взгляд на меня.
— Именно поэтому вы здесь.
От этого “именно поэтому” у меня почему-то дрогнули пальцы.
Я вышла из машины первой.
Воздух был холодный, чистый, с запахом хвои и мокрой земли. Тихо. По-настоящему тихо. Такой тишины в городе не бывает — только за его пределами, где мысли становятся громче.
Мы поднялись по ступеням к входу.
Матвей открыл дверь, и я шагнула внутрь.
Холл оказался высоким, просторным, с лестницей на второй этаж, панелями теплого дерева и огромным окном в глубине. Даже в полумраке было ясно, что здесь можно сделать невероятно красиво.
Я уже мысленно меняла свет, текстиль, расстановку, фактуры.
— Не разувайтесь, — сказал Матвей. — Тут пока все равно строительная пыль.
— Это вы сейчас разрушили половину моего уважения к дому.
— Переживу.
Я пошла дальше.
Гостиная.
Кухня.
Столовая.
Все большое, светлое, дорогое, но пока без души. Я ходила по комнатам, касалась взглядом стен, окон, проемов, и во мне уже работал тот самый внутренний мотор, который включался только на действительно хороших объектах.
— А здесь можно сделать мягче, — пробормотала я скорее себе, чем ему. — И свет обязательно теплее. Иначе вечером будет ощущение, что ты не дома, а в рекламном ролике идеальной жизни.
— Ненавижу рекламные ролики идеальной жизни, — отозвался Матвей за моей спиной.
— Потому что в них все
