верим без документов.
— Нет у меня никаких документов, — огорчился Мишка.
На помощь Алымову поспешил Николаев.
— Есть, есть у него документы. Покажи-ка им, Михаил Федорович, свой главный документ.
Мурзин зачитал содержание Мишкиной квитанции, спустился с ней в зал, стал носить по рядам.
Удостоверившись, что Мишка действительно сдал свой налог, люди потеряли интерес к квитанции, уставились на Николаева: что этот скажет?
Петр Михайлович сначала рассказал о международном положении. Слушали его без особого внимания. И лишь когда Николаев, заканчивая эту часть выступления, сказал, что положение Советской России в мире укрепляется, в зале наступило оживление. Посветлели лица мужиков и баб: значит, войны не предвидится.
А Николаев продолжал:
— Месяц назад, товарищи, я вам рассказывал, какое горе постигло поволжские губернии. С тех пор положение с обеспечением страны хлебом еще более осложнилось. Голодают миллионы людей. Даже в Москве не хватает хлеба, товарищи. Останавливаются заводы, фабрики…
Голос Николаева дрогнул.
— Позавчера в губернскую комиссию по организации помощи голодающим поступила телеграмма. Разрешите ее зачитать.
Подкрепляя каждую фразу резким взмахом руки, как бы упреждая сомнения сидящих в зале, Петр Михайлович читал телеграмму, полученную из второго Донокруга, излишне громко, будто боялся, что ее содержание не расслышат в задних рядах.
— Вот так, товарищи, поставлен вопрос, — стал итожить разговор Николаев. — На вас сейчас с надеждой смотрят Москва, вся наша многострадальная республика. В голодающие губернии, — снова повысил голос Петр Михайлович, — уже начали поступать пожертвования: яйца, сало, хлеб. И из других стран подсобляют люди. Но этого продовольствия все равно недостаточно. Выживут голодающие или нет — зависит от вас. Вопрос о помощи голодающим — это вопрос самого существования республики, Советской власти, — закончил Николаев.
— Поможем, что там говорить, — протянул неуверенно кто-то в зале. Большинство же мужиков и баб пока отмалчивалось. Ох и трудно вот так, сразу, без обдумывания отвечать прудковцам на главный вопрос Николаева.
ГЛАВА 15
Кто скрывает посевные площади
от обложения налогом, тот
помогает хозяйственной разрухе.
(Из губернской газеты
«Красная деревня» от 27
сентября 1921 г.).
1
В конце сентября на землю легли первые осенние заморозки. Заполыхали березы. Давно отгнездились, отгомонили скворцы, сбившись в стаи, отлетели на юг.
Погрузись в раздумья, осень чего-то выжидала, словно давала возможность людям допахать зябь, взвесить и перемерить десятки раз взвешенный и перемеренный хлеб.
Спокойнее и увереннее чувствовал себя тот, кто загодя, без волынки рассчитался с государством. Политика государства в хлебном вопросе помаленьку завоевывала поддержку крестьянина, а кое-где даже и кулака, без которой немыслимы спасение голодающих, работа заводов, фабрик, прочность Советской власти.
У крестьянина были свои планы. Хлебушек, как там ни худо-бедно, у него есть. Оставлено и на черный день, и на семена, а кое у кого и на продажу. Тем, кто своевременно рассчитался с продналогом, сельсовет выдал справки.
Ожили базары: и хлеба на них стало больше, и лошадей, и птицы. Хоть и редко, но все-таки в лавках стали появляться гвозди, керосин и ситец.
В то погожее сентябрьское утро перемерял хлеб и Бородавка.
— Никого ко мне не пускай, — строго-настрого предупредил Кузьма супругу. Громыхнул дверной задвижкой, уединился в амбаре, зажег семилинейную лампу. Даже без того, закопанного в двух ямах, зерна и за вычетом семян выходило, что в закромах у Кузьмы двести пудов с гаком. Потеплело на душе у Бородавки, заиграли в глазах искорки. Надо же, двести пудов! А месяцем раньше набиралось сто семьдесят восемь. Да это же должники вернули хлеб.
Но недолго радовался Кузьма. Куда его девать? Кинулся было в сельсовет за справкой, чтоб на базаре хлеб продать, но Макар Васильевич такой шум поднял, что пришлось уйти несолоно хлебавши. А без справки не повезешь. Кузьма не раз раньше продавал хлеб на базаре, никакой справки не требовалось. Вот еще что эти советчики выдумали: на каждом шагу мужику ставят подножку.
За амбарной дверью послышались торопкие шаги Авдотьихи. Она изо всех сил рванула ручку.
— Милиция!
Милиционеры сами открыли ворота подворья. Тут они и застали бледного и растерянного Кузьму. Бумажку ему показали. В ней значилось, что по решению уездного продсовещания Кузьма подлежит аресту за саботаж.
— Какой еще саботаж? — не понял Бородавка.
Милиционеры рассказали ему, что обвиняется он в укрытии земли, в агитации крестьян против сдачи продналога. Потом произвели обыск.
— А эта штуковина у тебя откуда? — поинтересовались они, когда на чердаке обнаружили обрез.
— Ребятишки где-то нашли.
— Ты бреши, да знай меру.
— Достукался ты, Кузьма. Я же тебя предупреждал, — словно бы оправдывался за свою недоработку перед милиционерами Макар Васильевич. — Вот посидишь, узнаешь, почем фунт лиха. И тебя, Шишлов, то же самое ждет. — Председатель сельсовета заодно пригрозил и Илюхе, присутствовавшему при аресте Бородавки.
Анненков упирался, когда вели его к бричке. К нему бросилась Авдотьиха, вцепилась в подол рубахи, заголосила горько и безутешно.
— Хватит реветь, — осек супругу Бородавка. — Ишь, нюни распустила. Через недельку возвернусь.
Милиционеры делали свое дело спокойно. Они предусмотрительно усадили Кузьму меж собой, и бричка, тяжело пружиня рессорами, покатила по направлению к Курску, сопровождаемая безмолвными взглядами жизловских мужиков и баб да собачьим лаем.
Просидел Кузьма под арестом неделю. Не мог отойти он от злобы, все бранил Макара Васильевича: «Ах, паршивая овца. Ну, погоди, стерва».
Освободили Кузьму из-под ареста с условием, что, приехав домой, он в пятидневный срок отвезет причитавшийся с него продналог.
— Ладно уж, так ентому и быть, — пообещал Бородавка.
Кузьма хитрил. Он еще надеялся, что не все потеряно. В крайнем случае можно отсидеть второй срок, зато хлебушек останется в целости и сохранности. Одного опасался Бородавка, как бы в его отсутствие не выгребли власти зерно из амбара, ведь Макарка со своими голодранцами на все способен.
Бородавка выискивал в характере Макара слабинки, действуя на которые можно как-то по-хорошему договориться, ублажить его. Может, мешка два ржи дать ему задарма? Это с виду Макар такой грозный. А поставь-ка перед ним на стол четверть самогона, сразу разомлеет.
Но и эту затею с зерном и особенно с самогоном пришлось отбросить. Что-то ни разу не замечал его Кузьма пьяным. Дорогой решил: частичку хлеба для отвода глаз начальству все же можно отвезти, скорее отстанут.
Анненков спешил домой. И все же, как ни торопился, Кузьма решил завернуть на Осокоревский хутор к своей дальней родственнице. Места там глухие, что хочешь спрятать можно. У бабки Поликарповны с полдесятины земли, никакого налога с нее не причитается по новому закону. Значит, и сельсоветскому
