начальству нечего у нее делать. Так что хлеб можно отвезти к ней.
Десять верст для Кречета пустяк. Ночи теперь длинные, так что все можно сделать затемно.
Давно тут не был Кузьма. Какой лес рядом! А земля? Целик! Паши сколько твоей душеньке угодно. Вот где надо было строиться.
— Здорово, ба. — Бородавка перешагнул через порог дома. — Жива ты тут?
— Никак ты, Кузьма! — обрадовалась Поликарповна. — Давненько не заглядывал к бабке, давненько. Помянуть троюродного брата даже не приехал.
— Хворал я, не ругай.
Бородавка растолковал Поликарповне, зачем припожаловал. Обследовал старые ямы, чердак, даже в колодец зачем-то заглянул.
— Погреб вот завалился, не знаю, что и делать, — пожаловалась бабка с тайной надеждой, а вдруг подсобит родственничек. Но Бородавка будто не слышал ее болячки, был занят своим делом. В ямы прятать хлеб, пожалуй, не резон — место низкое, вода затечет. Лучше всего хлеб разместить на чердаке в мешках.
И так, и этак прикинул Бородавка. Не такое и хорошее, как сначала показалось, место чердак. Сундук бы сюда, да не какой-нибудь, а железный. Засыпал — и на замок.
Бородавка обследовал дымоход: не дай бог пожар, без хлеба можно остаться. В дом вернулся — руки по самые плечи в саже. Упрекнул Поликарповну:
— Что енто ты дымоход не чистишь, сгореть можешь. — Бородавка стряхивал сажу с локтей, поругивал хозяйку. — Дай-ка мне какой-нибудь тазик, трубу почистить надо.
Когда Кузьма принес полный таз черной прилипчивой сажи, Поликарповпа ахнула:
— И откуда столько? В прошлом году перед самой пасхой один тут мне чистил трубу. Последние деньги за работу ему отдала. Да еще бутылку поставила. Три года, сказал, не заглядывай.
Кузьма ехидно ухмыльнулся:
— Почистил, енто называется. Харю б намазать ему ентой сажей.
Никаких сундуков, ни железных, ни деревянных, у бабки не было. Оставалось одно: хлеб Кузьма поставит в мешках на чердаке.
Бородавка снова забрался на чердак, потопал, походил по нему — не хрястнут ли доски. Но потолок отозвался звонким гулом крепкого дерева. «Сто лет будет стоять. Ничего, не пропадет хлебушек, — успокоил сам себя Кузьма. — Сам наведываться буду. Не подохла бы вот только Поликарповна».
Бородавка высунулся из чердачного оконца.
— А мышей у тебя тут нетути?
— Откуда они. Были б, разя кот бы сдох?
И все-таки мышиный вопрос насторожил Бородавку. Может, ей своего кота привезти? Об этом и сказал бабке Кузьма. Та запротестовала:
— И твой сдохнет. Чем же я его кормить буду? Самой жрать нечего.
— Ладно уж, целый мешок хлеба тебе выделяю, — расщедрился родственник. — Молотить все-таки помогала.
— Привози, Кузя, так уж и быть, свои же. Не забыл все ж бабку. Спасибочко тебе, кормилец. Да хранит тебя господь бог. Как там Авдотья, не хворает?
— Слава богу, здоровьем не обижена.
— Ты хоть бы ребят прислал, груш в лесу — пропасть.
— Пока не до груш, вот управимся…
— Ну, иди, иди с богом. Кланяйся там Авдотье с детками.
2
— Авдоть, а Авдоть, — позвал Анненков жену.
— Ну, что тебе?
— Спина что-та болит, мочи нетути.
— С устали все это, Кузя. Полежи еще чуток, авось пройдет. Может, чаю скипятить?
Кузьма промолчал, опять заохал. Авдотьиха укрыла Бородавку стеганым одеялом, вышла во двор. Ее сразу же взяли в кольцо индюшки, повскакали с насеста куры.
— Кыш, ненажорные, — отогнала она птицу.
Заслышав голос хозяйки, захрюкали в сарае свиньи, протяжно заржали лошади. Время кормить и поить скотину.
Наконец встал и Кузьма. Ходил по двору, держался за поясницу, охал.
— Да полежал бы еще, — советовала ему Авдотьиха. — Авось пройдет.
— Тебе все авось да авось, — огрызнулся Бородавка.
Если бы только поясница! К этой болячке можно притерпеться. Сердце ныло у Кузьмы, не давало ему покоя. Казалось бы, все до мелочей продумано: Кузьма свезет первые десять процентов налога, а остальной — видно будет. Основное — спрятать главный хлеб у Поликарповны на хуторе. И надо же, опять вчера заявился Макарка с угрозами.
— В последний раз предупреждаю, — сказал он. — Не свезешь хлеб — пеняй на себя.
И на Мишку пыхтел Бородавка. Ах этот распроклятый Алымов, под корень рубит. Свез бы, паршивец, свой хлеб, и ладно. Нет же, мутит парод, разводит свою агитацию. Тут напакостил да еще по губернии ездит. И никто не может его окоротить. Как же, жалеют — сирота. А этот сирота вон что вытворяет. Всего-то тридцать пудов свез, а шуму на всю губернию.
Хлеб решил везти Кузьма в последний день отведенного ему срока. К этому времени надо было отправить на Осокоревский хутор хотя бы подводы две-три хлеба.
Кузьма осмотрел телегу, ткнул сапогом в ступицу: «Придется на этой, что ли». Хлеб решил везти без лишнего шума, тайком. Повези днем, досужие начнут судить да рядить: куда это он?
Во второй половине дня, закрыв наглухо ворота, в затишке двора Кузьма начал ссыпать зерно. Авдотьиха держала мешки. Засучив по локоть рукава, Бородавка с силой запускал в рожь блюдо, вычерпывая ее из закрома.
— Держи шире, что, ослепла? — орал Кузьма. — Глянь, сыпется.
— Да ты не шуми, куры подберут.
Как ни старалась Авдотьиха угодить ерепенистому Кузьме, края мешка оседали, загораживали горловину.
— Погоди, стерва — пригрозил он кулаком Авдотьихе. — И с тобой разберусь.
Авдотьиха предусмотрительно юркнула за дверь. Кузьма принялся один засыпать мешки, но, как ни приноравливался, в две руки неловко. Рожь ручейком стекала за край, никак не сыпалась внутрь.
Авдотьиха притаилась.
— Ну, где ты там?
Управились только к вечеру. Кузьма пересчитал мешки. «Кажись, тридцать три».
— Пересчитай еще раз, Авдотья.
Авдотьиха тыкала пальцами, шевелила губами:
— Ровно тридцать три.
Всю ночь Кузьме снились кошмарные сны. Привиделся Артамон. Дед, крадучись, подползает к его амбару, хватает самый большой мешок. Один бы куда ни шло. Но Артамон пришел за вторым, потом за третьим. И тут перед глазами Бородавки проплыли Алымов с Кузьмичихой. И они по мешку взяли. Что же это творится? Бородавка все это видит, пытается крикнуть, да не может.
Проснулся он весь в поту. Натянул впопыхах на босые ноги сапоги и в подштанниках выбежал на улицу. Бросился к амбару.
Заслышав хозяина, затопал ногами Кречет, дали о себе знать гуси.
Кузьма разбудил Авдотьиху, а сам занялся упряжью. Вынес из сарая хомут с седелкой, вожжи. Бородавка попытался один загрузить мешки, но что-то опять кольнуло в пояснице.
— Скоро ты там спросонья очухаешься? — поторапливал Кузьма Авдотьиху. — Побыстрей, а то светать скоро начнет.
— Бегу-у.
Погрузили двадцать мешков, больше не влезло.
— Хватит, Кузя, дорога-то дальняя.
— Я сам енто вижу, что хватит. Не слепой.
Авдотьиха проводила мужа за ворота.
— С богом, Кузя.
