ладони к вискам. Виски пульсировали.
Если это психоз, то он слишком детальный. Шизофрения не дает тактильных ощущений такой четкости.
Она провела языком по зубам. Привкус металла и тины.
Нужно было проверить.
Нужен был тест.
Алена закрыла глаза. Ей нужно было то самое воспоминание.
Она потянулась к нему сознанием, как языком к больному зубу.
Лето 1998 года. Веранда.
Картинка всплыла мгновенно. Четкая, даже слишком. Как отреставрированная цифровая фотография.
Она видела трещины на досках.
Видела солнечные блики на эмалированной кружке.
Видела морщины на руке бабушки.
«Теперь почувствуй», — приказала она себе. — «Почувствуй тепло солнца. Почувствуй запах смолы. Почувствуй любовь».
Ничего.
Абсолютный, стерильный ноль.
Она смотрела на воспоминание, как на чужой отчет.
«Объект А (бабушка) передает объект Б (хлеб) объекту В (внучка). Погодные условия: ясно. Температура воздуха: +25».
Эмоции были вырезаны.
Там, где раньше разливалось тепло, теперь была холодная, гладкая пустота. Как будто кто-то вычерпал ложкой мякоть из арбуза, оставив только корку.
Алена открыла глаза и судорожно вдохнула. Воздуха не хватало.
Это была правда.
Она отдала кусок себя. И этот кусок не вернется.
— Сука... — выдохнула она, и слезы брызнули из глаз.
Она сползла с кровати на пол, поджав колени к груди. Её трясло.
Это было хуже, чем физическая рана. Рана заживает. А это... это была лоботомия.
Она вспомнила лицо существа. Довольное, сытое, с каплей слюны на губе. Оно сожрало её радость. Облизнулось и ушло спать.
Алена сидела на полу, раскачиваясь взад-вперед.
Внутри поднималась паника — черная, липкая волна.
«Сколько у меня таких воспоминаний? Сотня? Две? На сколько ночей меня хватит? Неделя? Месяц? А потом я стану как та старуха на улице — пустая оболочка, которая помнит только голод?»
Рука машинально похлопала по карману джинсов в поисках телефона.
Пусто.
Она вспомнила глухой стук о дно мусорного ведра в квартире.
Связи нет.
Помощи не будет.
Никто не приедет. Михаил не хватится её еще неделю — она же «ушла».
Она одна. В доме с монстром. В деревне призраков.
Алена заскулила, уткнувшись лицом в колени. Ей хотелось, чтобы это закончилось. Прямо сейчас. Проснуться. Или умереть. Лишь бы не чувствовать этой ледяной дыры в голове.
Из горницы донесся звук.
Шрк. Шрк. Шрк.
Ритмичный, сухой звук.
Кто-то подметал пол.
Алена замерла, задержав дыхание.
Звук сопровождался тихим, ворчливым бубнежом.
— ...натоптали... грязищи-то... ходят по болотам, ноги не вытирают... а мне мети... у меня радикулит, между прочим... никто не ценит...
Голос был скрипучим, старческим, но совершенно обыденным.
Так мог бы ворчать дедушка-вахтер в общежитии.
Этот бытовой, приземленный звук подействовал на Алену как пощечина. Он выдернул её из истерики.
Монстры не подметают полы.
Монстры не жалуются на радикулит.
Алена вытерла слезы рукавом свитера. Глубоко вдохнула. И еще раз.
Включился профессиональный режим.
«Диагноз: острая реакция на стресс. Ситуация: критическая. Ресурсы: интеллект, физическое здоровье. Задача: выжить».
Чтобы выжить, нужно встать.
Нужно выйти туда и встретиться с сожителем.
При свете дня.
Она медленно поднялась. Ноги слушались плохо, но держали.
Алена подошла к двери в горницу.
Сердце колотилось в горле, но она толкнула дверь.
В комнате было светло.
Ставни были открыты — через мутные стекла лился тот же серый, белесый свет.
Посреди комнаты, орудуя веником из полыни, стояло Существо.
При дневном свете оно выглядело... жалко.
Вчера, в полумраке и страхе, оно казалось хищником. Сейчас Алена видела перед собой нечто среднее между облезлой обезьянкой и очень старым котом сфинксом, который зачем-то решил отрастить клочья серой шерсти.
Жилетка на нем была сшита из старых носовых платков.
Огромные уши просвечивали на свету, и были видны синие венки.
Желтые глаза прищурены, морда недовольная.
Существо заметило её. Перестало мести. Оперлось на веник, как на трость.
— Проснулась, барыня? — проскрипело оно. — Полдень уж скоро. А печь кто топить будет? Пушкин?
Алена моргнула.
Страх отступил, уступая место изумлению и какой-то нервной, неуместной веселости.
— Пушкин, — повторила она. — Александр Сергеевич.
Существо фыркнуло, дернув носом.
— Не знаю такого. Из Заречья, поди? Там все ленивые.
Оно повернулось к ней спиной (хвост был голым, похожим на крысиный, и нервно подергивался) и продолжило мести, поднимая клубы пыли.
— Жрать будешь? Или памятью питаться начнешь, как святая?
— Буду, — сказала Алена. Желудок предательски заурчал, подтверждая слова.
— Ну ищи. Я не кухарка. Мое дело — углы стеречь. А твое дело — хозяйство вести. Если уж назвалась внучкой.
Оно замело кучку мусора в совок и посмотрело на Алену через плечо. Взгляд был колючим, но без вчерашней агрессии.
— И лицо умой. Страшная, как кикимора болотная. Тень увидит — сама испугается.
Алена подошла к умывальнику. На этот раз она старалась не смотреть в зеркало. Ей не хотелось видеть, как отражение снова запаздывает с реакцией.
Ледяная вода обожгла кожу, смывая остатки сна.
Она вытерлась жестким вафельным полотенцем, чувствуя, как ткань царапает щеки. Боль — это хорошо. Боль — это маркер реальности.
Когда она повернулась, существо уже сидело на лавке у печи, поджав под себя костлявые ноги. Веник был отставлен в сторону.
Оно выуживало из складок своей жилетки сушеного жука и с хрустом его жевало.
— Аппетитно, — сказала Алена, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
Существо перестало жевать и уставилось на неё немигающим желтым взглядом.
— Белок, — буркнуло оно. — Тебе не предлагаю. Ты брезгливая. Городская.
Алена села на стул напротив. Соблюдая дистанцию. Кочерга стояла прислоненной к столу — на расстоянии вытянутой руки.
— Давай проясним, — сказала она. — Ты живешь здесь.
— Я здесь не живу. Я здесь есть, — поправило существо. — Живут те, кто умирает. А я тут был, когда твой дед еще под стол пешком ходил.
— Хорошо. Ты здесь есть. Ты вчера… взял плату.
Алена сглотнула. Язык с трудом повернулся произнести это.
— Ты будешь брать каждую ночь?
Существо проглотило жука и облизнулось.
— Думаешь, я бездонный? — обиженно фыркнуло оно. — Память — пища тяжелая. Жирная. С твоей вчерашней мне еще неделю сытым ходить.
Оно похлопало себя по впалому животу, обтянутому серой кожей.
— Я взял аванс. За прописку. За то, что не пустил к тебе «гостей» с улицы. Дальше — по тарифу. Будешь жечь много дров — заплатишь. Будешь просить защиты — заплатишь. А просто так я не граблю. Я честный.
— Честный, — повторила Алена с горечью. — Ты украл у меня самое дорогое.
