в наказание за эту секунду покоя, в тишине раздался звук.
Не из зеркала. Не с улицы.
Звук шел из-под пола.
Прямо из-под её ног.
Скряб. Скряб.
Будто кто-то водил когтем по дереву.
Алена замерла с чашкой в руке.
Звук повторился. Настойчивее.
А потом половица у печи — массивная, толстая доска — чуть приподнялась, словно кто-то толкал её снизу плечом.
И со стуком встала на место.
Алена медленно поставила чашку на стол.
Чай плеснул через край, оставив на белой скатерти темное пятно, похожее на кровь.
В доме кто-то был.
И этот кто-то просыпался.
Половица скрипнула снова. На этот раз громче, требовательнее.
Алена отступила к печи, перехватив кочергу обеими руками. Тяжелый, закопченный кусок железа с загнутым концом — не Бог весть какое оружие, но лучше, чем ничего.
— Выходи, — сказала она. Голос предательски дрогнул. — Я тебя слышу.
Доска у самого плинтуса приподнялась, открывая черную щель. Из подпола пахнуло сыростью, гнилой картошкой и чем-то мускусным, звериным.
Сначала появились пальцы.
Длинные, серые, с утолщенными суставами. Ногти были желтыми, загнутыми вниз, как у крота.
Пальцы вцепились в край доски.
Рывок.
Половица с грохотом отлетела в сторону, открывая квадратный лаз в подпол.
Алена замахнулась кочергой.
— Не лезь!
Из темноты лаза показалась голова.
Она была непропорционально большой, покрытой свалявшейся серой шерстью, в которой запуталась пыль и паутина. Лицо… если это можно было назвать лицом… напоминало морду старого, больного кота, скрещенного с человеком.
Плоский нос. Широкий рот без губ, полный мелких, острых зубов.
И глаза.
Два огромных, круглых блюдца, светящихся в полумраке желтым огнем. В них не было зрачков — только плавающая, маслянистая желтизна.
Существо выбралось на пол.
Оно было ростом с пятилетнего ребенка, но двигалось не как человек. Оно двигалось рывками, как насекомое. Руки и ноги у него были одинаковой длины, колени выгнуты назад.
Одето оно было в подобие жилетки, сшитой из старых тряпок и лоскутов.
Существо село на корточки посреди комнаты, не сводя с Алены желтых глаз.
Оно не нападало. Оно рассматривало.
Потом перевело взгляд на стол. На пятно разлитого чая на белой скатерти.
— Свинство, — проскрипело оно.
Алена моргнула. Она ожидала рычания, визга, атаки. Но существо говорило. Голос был похож на скрежет камня о камень.
— Испортила, — продолжило существо, тыча пальцем в сторону стола. — Вера крахмалила. Вера стирала. А ты — ляп. И нету чистоты.
Алена опустила кочергу, но не расслабилась.
— Ты кто?
Существо дернуло ухом — большим, лысым, похожим на локатор.
— Я тут живу. А ты кто? Пришла, дверь открыла, железом гремишь. Хозяйка, что ли?
Оно захихикало. Смех был сухим, кашляющим.
— Хозяйки в земле лежат. А ты — мясо. Мясо с ключом.
Оно ловко, в один прыжок, оказалось у стола. Алена дернулась, выставив кочергу вперед, но существо даже не посмотрело на неё. Оно слизнуло языком — длинным, серым — пролитый чай со скатерти.
— М-м-м… Смородина.
Оно подняло глаза на Алену.
— Вкусно?
— Вкусно, — машинально ответила она.
— Тепло? — спросило существо, склонив голову набок.
— Тепло.
Существо оскалилось. Это была улыбка. Жуткая, полная частокола мелких зубов улыбка.
— А платить кто будет?
Алена замерла.
— Платить?
— Тепло стоит денег, — начало перечислять существо, загибая когтистые пальцы. — Вода стоит денег. Трава стоит денег. Я дрова носил? Носил. Я печь раздувал? Раздувал. Я воду из колодца тянул? Тянул.
Оно спрыгнуло со стола и начало медленно приближаться к ней. Движения были плавными, текучими. Теперь оно напоминало не кота, а паука.
— Здесь бесплатно ничего не бывает, внучка. Здесь счетчик тикает громче, чем сердце.
Алена попятилась, пока спина не уперлась в теплую печь.
— У меня есть деньги, — быстро сказала она. — В рюкзаке. Рубли. Доллары. Карта…
Существо расхохоталось. Оно каталось по полу, хватаясь за живот, дрыгая костлявыми ногами.
— Бумажки! Она предлагает мне бумажки! На что мне твои бумажки? Ими печь топить — дыма много, тепла мало.
Оно резко прекратило смеяться и вскочило. Оказалось прямо перед ней.
Оно пахло пылью, старой шерстью и сушеными грибами.
— Мы тут валюту не меняли, — прошептало оно, глядя ей прямо в глаза. Желтые блюдца гипнотизировали. — Здесь валюта одна. То, что у тебя в голове. То, что болит.
Оно потянуло носом воздух, принюхиваясь к ней так же, как старуха на улице.
— О-о-о… А ты богатая. Ты полная. Я чую. Там много. Там страх. Там вина. Там мальчик падает… Вжих! И шмяк!
Алену передернуло. Откуда оно знает?
— Не смей, — прошептала она.
— Я всё смею, — огрызнулось существо. — Я Дом держу. Без меня тут гниль пойдет. Без меня тени войдут. Хочешь, чтобы тени вошли?
Оно кивнуло на окно.
Алена скосила глаза.
За черным стеклом, вплотную к раме, стояло что-то белое. Размытое. Оно прижималось к стеклу, пытаясь заглянуть внутрь.
— Они чуют тепло, — прошептало существо. — Они хотят чаю. Они хотят тебя.
Алена сжала кочергу так, что побелели пальцы.
— Что тебе нужно?
Существо отступило на шаг. Почесало мохнатый бок.
— Должок за тобой. За чай. За дрова. За безопасность до утра.
Оно протянуло лапу ладонью вверх.
— Давай одно. Маленькое. Не жадничай. Самое первое, что вспомнишь про Веру. Сладкое давай.
Алена вспомнила тот момент, который вспыхнул у нее в голове пять минут назад.
Крыльцо. Вкус чая. Соленый хлеб. Голос бабушки: «Лес силу дает».
Это было светлое, теплое воспоминание. Одно из немногих, что у нее остались.
— Если я отдам… — голос Алены сел. — Я забуду это?
Существо пожало плечами.
— Зачем тебе помнить, если ты умрешь? Мертвым память не нужна. А живым — груз. Отдай. И я закрою ставни. И я подкину дров. И никто не войдет до петухов.
Оно щелкнуло зубами.
— Решай, внучка. Чай остывает. Тени голодают.
За окном что-то скребнуло по стеклу. Пронзительно. Как гвоздем.
Стекло дрогнуло.
Существо не смотрело на окно. Оно смотрело на Алену, и в его желтых глазах читался голод. Не такой безумный, как у старухи, а расчетливый. Гурманский.
Алена поняла: это не просьба. Это рэкет.
Она либо платит частью себя, либо остается одна в темноте с тем, что скребется снаружи.
Стекло жалобно скрипнуло.
По поверхности окна, от нижнего угла к середине, поползла тонкая серебристая трещина.
Белое пятно за окном прижалось плотнее. Теперь Алена
