class="p1">— Я взял то, что лежало сверху! — взвизгнуло существо. — Сама виновата. Сказал же: дай сладкое. Ты и дала. Надо было давать, как в первый класс пошла. Или как двойку получила. Этого добра не жалко.
Алена замолчала. В словах существа была жуткая, искаженная логика.
— Как мне тебя называть?
Существо поморщилось.
— Вера звала Чуром. Глупое имя. Собачье. «Чур меня, чур». Будто я слуга.
— А кто ты?
— Я — Хозяин углов. Но зови Чуром. Я привык. Вера была упрямая баба, переучивать бесполезно. И ты, вижу, в неё пошла. Глаза такие же… пустые.
Чур спрыгнул с лавки и засеменил к подполу.
— Еду ищи сама. В шкафах посмотри. Вера запасливая была, но три года прошло. Мыши поели, жучок поточил. А я не ем крупу, от неё изжога.
Алена встала и подошла к кухонному буфету.
Старый, покрашенный белой краской шкафчик со стеклянными дверцами.
Она потянула за ручку. Дверца жалобно скрипнула.
Внутри стояли ряды стеклянных банок.
Мука. Гречка. Рис.
Алена взяла банку с рисом.
Внутри была серая труха. Зерна рассыпались в пыль от старости. В муке копошились крошечные черные точки.
— Черт… — выдохнула она.
Она открыла следующий ящик.
Соль. Каменная, в картонной пачке, превратившаяся в монолитный кирпич.
Сахар. Слипшийся в ком.
Пачка чая «со слоном».
И всё.
Ни консервов. Ни тушенки. Ни макарон.
Желудок снова скрутило спазмом. Голод становился навязчивым, злым.
— Здесь есть магазин? — спросила она, не оборачиваясь.
Чур захихикал из своего угла.
— Магази-и-н… Слово-то какое. Есть лавка. У Михалыча. В центре, где раньше правление колхоза было.
— Чем там платят? Деньгами?
Алена метнулась к рюкзаку, вытряхнула содержимое на стол.
Кошелек. Внутри — пять тысяч рублей наличными и три банковские карты.
Чур подошел ближе, с интересом разглядывая цветные бумажки. Ткнул когтем в купюру с изображением Хабаровска.
— Красивая, — оценил он. — Этой можно самокрутку свернуть. А вот этот пластик — ерунда. Даже на растопку не годится, воняет.
— Значит, деньги здесь не ходят?
— Почему не ходят? Ходят. — Чур почесал за ухом. — Михалыч берет и деньги. Иногда. Если у него настроение есть. Или если ему бумага нужна. Но цены у него… кусачие.
— А если не деньги?
— То, что всегда, — Чур широко улыбнулся, показав частокол зубов. — Воспоминания, внучка. У Михалыча товар хороший, но и берет он не мелочь. Тушенка — это тебе не чай погреть. Там одним утренником в детском саду не отделаешься.
Алена посмотрела на свои руки. Они дрожали.
Ей нужно было поесть. Физиология требовала глюкозы. Без еды мозг начнет сбоить, и тогда она точно совершит ошибку.
— А Вера? — спросила она вдруг. — Вера тоже платила памятью?
Чур перестал улыбаться. Его морда стала серьезной, почти человеческой.
— Вера? Нет. Вера была другой. Вера сама… собирала.
— Собирала?
— Она лечила, — уклончиво сказал Чур. — Приходили к ней. Кто с тоской, кто с горем, кто с дурной памятью. Она забирала лишнее. Складывала.
— Куда складывала?
— А я почем знаю? — огрызнулся Чур. — В сундуки свои. В банки. Она мне не докладывала. Я углы стерегу, а не её секреты.
Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
— Ищи. Может, найдешь чего. А не найдешь — иди к Михалычу. Только помни: торгуйся. Не отдавай сразу всё. А то выйдешь с банкой кильки, а имя свое забудешь.
Алена оставила кошелек на столе.
Взяла только наличные. И нож.
Она снова подошла к буфету, но теперь смотрела не на полки с крупой, а ниже.
Там были выдвижные ящики.
В первом — старые полотенца.
Во втором — кухонная утварь: терки, ножи, крышки.
В третьем, самом нижнем, что-то звякнуло.
Алена выдвинула ящик до упора.
Там, среди мотков бечевки и ржавых гвоздей, лежал предмет, который здесь выглядел так же чужеродно, как и она сама.
Тетрадь.
Толстая, в черном дерматиновом переплете.
И рядом с ней — небольшая жестяная коробочка из-под леденцов «Монпансье».
Алена достала коробочку. Потрясла. Внутри что-то гремело.
Она с трудом поддела крышку ногтем.
Внутри лежали не леденцы.
Там лежали зубы.
Человеческие. Молочные зубы. Около десятка.
И золотое обручальное кольцо.
И маленькая, серебряная флешка на шнурке.
— Что это? — прошептала Алена.
Чур выглянул из-за печки. Увидел коробочку и зашипел.
— Закрой! — крикнул он. — Не трогай Верину кассу!
— Кассу? — Алена посмотрела на него. — Это валюта?
— Это залоги! — рявкнул Чур. — Это чужое! Положи на место, дура! Если хозяева придут забирать, а этого нет — они с тебя шкуру спустят!
Алена быстро захлопнула коробочку.
Зубы. Кольцо. Флешка.
Это были чьи-то «якоря». Вещи, в которые, видимо, была вложена память.
Она положила коробочку обратно. Но тетрадь взяла.
Черный переплет был холодным.
На обложке белым корректором было выведено одно слово:
«ДОЛЖНИКИ».
Алена открыла первую страницу.
Список. Имена, фамилии, даты. И напротив каждого — странные пометки.
«Иванов П. — страх высоты (изъято). Долг: 2 месяца тишины».
«Семенова А. — горе по мужу (частично). Долг: дрова, молоко».
«Михалыч — жадность (отказ). Долг: проход».
Руки Алены похолодели.
Бабушка не просто лечила.
Она была ростовщиком. Она держала всю деревню на крючке.
— Положи, — прошипел Чур, подойдя ближе. Теперь он выглядел напуганным. — Не читай. Это тяжелая книга. Она жжет руки.
Алена захлопнула тетрадь, но не положила обратно. Она сунула её в рюкзак.
— Теперь это моя книга, — сказала она. — Я наследница.
Чур отступил, прижав уши.
— Ну гляди… Наследница. Наследовать долги — дело опасное. А ну как платить придется тебе?
— Разберемся, — отрезала Алена.
Голод никуда не делся, но теперь к нему примешался азарт. У неё в руках была карта. Список тех, кто зависел от Веры. А значит, теперь зависит от неё.
Она закинула рюкзак на плечо.
— Я иду к Михалычу.
Чур только хмыкнул, прячась обратно в тень.
— Иди. Только на пороге соль не растопчи. И помни: в глаза никому не смотри. Здесь взгляд — это тоже дверь. Если долго смотреть — могут и войти.
Алена подошла к тяжелой входной двери.
Отодвинула засов.
Щелкнул замок.
Дверь открылась, впуская в дом сухой, пыльный воздух улицы.
Впереди лежал день. Серый, безрадостный, но относительно безопасный.
Алене предстояло выйти в люди.
Алена переступила через полоску серой золы у порога, стараясь не задеть
